Император Терний - Марк Лоуренс

Толпа беспорядочно суетилась, здесь все, кроме полуголых нубанцев, были с ног до головы закутаны в свои одеяния, белые и черные, большинство — в мароканских тюрбанах, шешах, закрывающих голову и лицо, так что видны оставались лишь глаза. И какой стоял шум! Стена звука, резкие выкрики, то ли угрозы, то ли шутки. Может, так казалось после мирного плавания, или все иначе воспринимается на незнакомом языке, а может, просто жара и толчея делали шум громче. Пробиваясь вслед за Юсуфом сквозь людскую массу, я знал, что впервые оказался в по-настоящему чужой стране. В месте, где говорили на другом языке, где думали совершенно по-другому. Марок много веков был частью Империи, его лорды все еще ездили на Конгрессию, но впервые я оказался в стране, граничащей с землями, которые никогда не входили в состав Империи. В месте, где слова «Империя» было недостаточно, где приходилось добавлять «Священная», ибо они знали и другие империи. В Уттере нас называют Христианским миром, но в Мароке мы — Священная Империя, более подходящее название, поскольку девятнадцать из двадцати жителей Марока откликаются на азан,[8]когда муэдзины поют с минаретов.

Толпа даже пахла по-иному: специи перебивали вонь немытых тел, мята, кориандр, кунжут, куркума, имбирь, иерец, что-то еще совершенно незнакомое так въелись в плоть, что, казалось, выходили вместе с потом.

— Осторожнее, сэр Йорг! — ухмыльнулся через плечо Юсуф. — Проявишь малейший интерес — и останешься без гроша, когда придем к кофейне, выложенной коврами, полной медных ламп, а еще там есть столько сон-травы, что можно убить верблюда, и кальяны, чтобы курить ее.

— Нет. — Я оттолкнул предложенные двумя торговцами вышитые ковры, пройдя сквозь них, словно это был завешенный вход. — Нет. — Они достаточно хорошо объяснялись на имперском наречии, если надо было что-то продать. — Нет.

Еще немного — и мы уже пересекали широкую пыльную площадь, преследуемые босоногой попрошайничающей ребятней, обноски которой были настолько же грязны, насколько чисты их улыбки.

В глубине площади располагалось около десятка кофеен со столиками под выцветшими зелеными и красными тентами, позади нас — набережные и судна, в основном, конечно, обычные лодки, большие корабли стояли у набережной посолиднее, перед складами дальше по берегу залива.

Кроме детей в белом и то ли старух, то ли стариков, с ног до головы укутанных в черное и медленно прохаживающихся в тени, все было неподвижно. Толпы, сквозь которые мы только что пробились, остались в узких шумных проулках, их какофония стихла позади, смешавшись с мягким стуком океанских волн о волнорезы. Зной давил огромной рукой так, что даже мотыльки едва выдерживали его, переставали метаться и еле шевелились.

Из проулка между лавками к нам подошел какой-то человек, ведя трех лошадей: высокого аравийского жеребца и двух кобыл светлой масти. Пять таких жеребцов были частью компенсации, полученной моим отцом за смерть матери и Уильяма.

— Это мой человек, Калал. Можем поехать в мое поместье или сначала посидеть, полюбоваться на море. — Юсуф показал на ближайшую и самую богатую из кофеен. — Тебе понравится здешняя джава, сэр Йорг. Горячая, сладкая и крепкая.

Мне не нравилась джава, какую варили в Анкрате и Ренаре, холодная, кислая и слабая, да еще и дорогая, в первую очередь дорогая. Я усомнился, что, будучи более крепкой, она мне понравится. Юсуф, должно быть, понял, почему я нахмурился, хотя я считал, что умею писать у себя на лице лишь то, что сам сочту нужным.

— Чай здесь тоже подают. И я могу показать тебе наш национальный вид спорта, — сказал он.

— Чай — звучит многообещающе. — Никогда не отказывайся от питья там, где сухо. — А этот спорт — там что-то с верблюдами?

Оба они рассмеялись. Калал, вероятно, родственник, был лицом того же цвета и, когда смеялся, показывал такие же серые зубы.

— Кости, друг мой. — Юсуф обнял меня за плечи. — Никаких верблюдов. Это игра в двенадцать линий. Знаешь ее?

— Нет. Покажи мне.

Юсуф подвел меня к столам, где сидели старики в белых одеяниях и красных фесках и курили водяные трубки или потягивали что-то из маленьких чашек, согнувшись над треугольными досками и игральными костями. Он что-то резко выкрикнул на берберском языке, и Калал увел лошадей, ухмыльнувшись напоследок.

— Азартная игра? — спросил я.

Кости загремели в стаканчиках при нашем приближении.

— Игра на вычисление, друг мой. Или на вероятность.

Я подумал о темной улыбке Каласади, о том, как матемаги, несмотря на свои познания в числах, все еще придерживаются традиции, согласно которой помимо простой арифметики существует магия. Интересно, как выглядят такие зубы, если стереть с них пятна от листьев бетеля? Наверное, они серые?

— Да, — сказал я. — Я бы хотел сыграть в такую игру. Расскажи мне правила. В любой ситуации предпочитаю знать правила.