Игра в умолчания - Макс Мах

– Где ты была? – строго спросила Тина, поставив живую куколку на камень перед собой.

– Была! – радостно улыбнулась кроха. – Была! Была! Там! Тут! Там! Тут! Один… – Она пригорюнилась и моргнула, словно собиралась заплакать. – Один! Совсем! Один! Беда, беда, о‑гор‑чение! Плакать! Го‑ло‑си‑ть!

– Ты пряталась в замке?

– Замок? – удивилась девочка. – Ключ? Дверь… – Она явно была дезориентирована.

– Крепость! – попробовала помочь Тина.

– Боль‑шой! Сильный! – обрадовался ребенок. – Креп‑кий!

– В большом доме!

– Дом… – задумчиво повторила Глиф. – Жить, по‑жи‑вать… Боль‑шой! Ог…ог…ог…ром…ный! Так?

– Да! – Тина уже и не верила, что они с этим когда‑нибудь разберутся. – Да! Дом! Большой! Ты там была?

– Была, – кивнула девочка, – сплыла! – Улыбка расцвела на ее крохотных губках.

– Где ты пряталась?

– Много слов, – нахмурилась Глиф.

– Ты пряталась?

– Да!

– Где?

– Там! Там! Там!

– Черт!

– Где? – оживилась девочка.

– Где, где! У иволги в гнезде!

Вообще‑то присловье было более чем неприличное, и его, наверное, не следовало произносить вслух, тем более при ребенке, но проблема взаимопонимания начинала выводить Тину из себя.

– Не понять, – моргнула кроха. – Не знать, не вни‑мать. Плакать. – И она на самом деле заплакала. И следует заметить, это было просто душераздирающее зрелище. Девочка в красном платьице стояла на камне и заливалась огромными слезами, подвывая в такт мелко вздрагивающему тельцу. Ужас!

– Ну, что ты! Что ты! – встревожилась Тина. – Перестань! Ну не плачь. Я не хотела тебя обидеть.

– Нет! – возразила сквозь слезы Глиф. – Хотеть, мочь!

«Возможно, ты права: хотела и смогла. Но вопрос, откуда ты об этом узнала? Или ты играешь со мной в какую‑то свою детскую игру?»

– Там, – сказала она осторожно. – В доме. В большом доме. Там были люди. Солдаты. Мечи. Много, – незаметно для себя она перешла на лаконичный, чтоб не сказать плохого слова, стиль Глиф. – Их убили. Все умерли. Понимаешь? Неживые. Все! Кто их убил?

– Убил, – повторил ребенок. – По‑бил… Раз‑рушил. Раз‑бил! Глиф! Ура! Ура! Глиф! Силь‑ный! Могучий! Всех! Не всех. Не так. Так. Не успеть. О‑по‑здать. Дру‑гой! При‑хо‑дить. Смот‑реть. Bop‑чать! Чу‑жой! Говорить. Глиф понять не мочь. Слова не слова. Страх! Ужас!

– Кто это был? – вскинулась Тина. – Кто?

– Такой‑такой! Ме‑ня‑ю… ю… щ… ий…

– Меняющий? – подсказала Тина.

– Себя… Мне. Тебе. Себя на.

– Ся? – переспросила Тина, пытаясь понять, о чем, собственно, речь? – Меняющийся?

– Так! Так! – обрадовалась Глиф. – Такой! Пришел! Страх! Ужас! Пожар! Война! Прятать. Себя! Глиф! Не ура! Ура нет. Ничего нет! Плохо! Я он никак. Он мно‑го. Глиф ма‑ло! Нет. Он здесь, я там. Все.

– Ты его видела?

– Слова! Видеть! Не знать. Не внять. Не принять.

– Ты испугалась? – Вопрос напрашивался, но Тина никак не могла понять, стесняется ли этот странный ребенок своего страха, или наоборот?

– Да! – честно ответила «Дюймовочка» Глиф. – Ужас! Страх!

– У него белые волосы? – А это была всего лишь догадка, случайная идея, произнесенная вслух.

– Волос? – переспросила Глиф. – Голова? Да! Да! Бе‑лый! Бе‑лый. Длинный.

«И что же здесь правда? И сколько ее? И о чем мы на самом деле говорим?»

Глава 8

ГЛАВА 8. Два замка

1. Девятый день полузимника 1647 года

– Итак, мастер, объясните, ради бога, что вам за интерес строить из себя знатного человека, если на самом деле вы принадлежите к подлому сословию?

С этими двоими все было ясно с самого начала, и цели их понятны, и «рука», пославшая эту шваль, чтобы донимать Сандера, даже не пыталась скрывать своего отнюдь не праздного интереса. Жена лорда де Койнера улыбалась иногда Керсту издалека, никогда, впрочем, к нему не приближаясь. Та еще тварь, насколько он теперь понимал. Однако в том‑то и дело: не скажешь же лорду Каспару: так, мол, и так, ваше лордство, но жена твоя, милорд, стерва и сука! А все потому, что задумала, понимаешь ты, свести меня в могилу, чтобы не мытьем так катаньем, но заполучить голову твоей, лорд, растреклятой кузины. Что уж у них там случилось тридцать лет назад, об этом, возможно, ни один суд в мире не дознается, ни имперский, ни королевский, да хоть бы и церковный. Сандер допускал даже, что дама Адель могла – ну, по характеру так выходило, – вполне могла пустить кому‑нибудь кровь. На вампира она, конечно, не похожа, да и оборотни, по мнению Сандера, это все‑таки скорее герои фольклора, чем реальные существа из плоти и крови. Однако люди порой могут быть жестоки и кровожадны ничуть не меньше сказочных рафаимов и вурдалаков. Никак не меньше, потому что ни одному долбаному вампиру не придет в голову совершать такие зверства, какие запросто творят твари господни, иной раз вроде бы и не по злобе душевной, а от одного лишь служебного рвения или религиозного восторга. Уж это‑то Сандер знал не понаслышке. Он и как частный поверенный много чего успел повидать за немногие годы своей службы в юридической конторе «Линт, Линт и Популар». Да и жизнь у него, так уж вышло, оказалась более чем щедра на разного рода впечатления, иной раз и такие, что даже через годы и годы порой просыпаешься в холодном поту всего лишь от намека на пережитое, ненароком проскользнувшего во сне. Но была или нет виновна Ада в убийстве родителей Ольги фон Цеас, сейчас значения не имело. Во всяком случае, Сандеру это было неважно. Кто он, в самом‑то деле, чтобы судить других за грехи их, мнимые и подлинные? Не судья, не бог и даже не лорд. Однако судьба его здесь и сейчас оказалась накрепко связана с судьбой дамы Адель, и, значит, ему следовало сделать все, чтобы спасти