Ратник. Крестоносец - Андрей Посняков

Погладив их, Миша наклонился, снимая с Мирославы платье… Вот обнажились ноги… вот — лоно, восхитительный животик… грудь…

— Давай… — не отпуская Мишу, женщина упала на ложе. — Давай же…

Ратников хотел было спросить о муже, да постеснялся. Быстро сбросив одежду, лег сверху, чувствуя, как нежные руки обнимают его, ласкают, гладят…

— Ах…

Мирослава изогнулась, томно прикрыв глаза и отдаваясь Ратникову с такой неожиданной страстью, на которую способны только обиженные и несчастные в любви женщины. Холодея от пота, Михаил ласкал это сахарно-белое тело, эти бедра, пупок, грудь…

Ах! — закатив глаза, стонала женщина… — Ах…

Сколько ж ей было лет? Восемнадцать? Двадцать? Или даже чуть меньше — замуж здесь отдавали рано.

Она не отпускала Ратникова часа три, почти до обеда — наверное, как раз к этому времени и должен был бы вернуться муж… о котором Миша все же спросил, улучив подходящий момент.

— Онцифер хороший человек, добрый, — тихо промолвила Мирослава. — Только…

Тут из глаз ее вдруг полились слезы.

— Ну-ну, не надо, — Михаил нежно погладил полюбовницу по спине. — Сама же говоришь — добрый… Ведь не бьет он тебя?

— Лучше б бил! — с неожиданной злостью выкрикнула женщина. — Говорят, бьет — значит, любит.

— Как же можно тебя не любить? Такую…

— Можно, — Мирослава со вздохом кивнула. — Онцифер не меня любит… Боярина Нежилу, Ермолая-бобыля и этих своих мальчиков… целый дом…

Ах, вот оно что! Вообще-то, о сексуальных пристрастиях бондаря можно было догадаться и раньше. Гляди-ка — еще и боярин Нежила, и Ермолай-бобыль… тоже греховодники-содомиты. Теперь понятно, почему таятся, почему кажутся странными… Впрочем, это не мешает им быть возможными сообщниками людокрадов, так что никого сбрасывать со счетов не стоит.

Уходя с усадьбы, Ратников снова встретил сани Онцифера… Михаил остановился, посмотрел вслед и, покачав головой, быстро зашагал к торговой площади.

Немного поторговал, сбагрив за умеренную цену траченный молью полушубок, залоснившуюся замшевую шапку и ношеные, вполне еще крепкие, сапоги.

К вечеру явились ребята, довольные, с целым тюком всякого тряпья.

— Представляешь, — улыбаясь, рассказывал Макс. — Приходим мы на Лодейную, ну, к той усадьбе… А ворота-то нараспашку! И хозяин, приятный такой человек, по виду — не из бедных, даже собак на нас не спустил.

Михаил вскинул глаза:

— А что, были собаки?

— Да были… Хозяин… а может, это и типа приказчик был… нас у ворот заметил, вышел — улыбается такой, чего, спрашивает, надо? Ну, мы и говорим — тряпье ненужное берем… за пустую цену. Чего не жаль… А он такой — мол, подождите вон, у ворот. Ухмыльнулся и… притащил разных вещиц две охапки. Уж теперь типа того, расторгуемся…

— Да уж, — Ратников вытащил из кучи лапоть, брезгливо понюхал и меланхолично кинул обратно. — Вы усадьбу-то хоть рассмотрели, ухари?

— Обижаете, дядя Миша! Все, как есть рассмотрели. Изба там имеется… то есть типа две избы, а между ними — сени. Баня есть, какие-то сараюхи, пристройки, дров заготовлено полно.

— Значит, есть, где живой товар содержать?

— Конечно!

И опять-таки — ничего подозрительного — какая же усадьба без хором, без амбаров, без бани?

Михаил снова нагнулся, подцепил пальцем какую-то тряпицу… рваные порты. Хорошая ткань, крепкая… только старая, выцветшая и цвет такой… светло-голубой… индиго. Индиго… А что это там блестит, не молния часом? А это… заклепка? Джинсы?! Ну да, вон и затертый лейбак — «Леви Страусс»!

— Где, говорите, парни, вещички брали?