Слушай, что скажет река - Мария Линде

Бывает так, что чего-то очень не хочешь и избегаешь всеми силами. А потом это случается, будто назло, — и понимаешь: именно этого и желал больше всего на свете.

Когда Эрик вошел в пещеру наверху пологого холма, где его ждала кризанта, он помнил наизусть все данные ему инструкции, но быстро понял: написанные правила ему здесь не помогут. Здесь, в этом месте, не похожем ни на одно другое, разум спал. Чутким сном, отойдя куда-то в сторону, уступив контроль чему-то иному, бессловному и безусловному.

Асту Эрик оставил на середине подъема, у раскидистого парящего дерева, попросив дальше за ним не ходить. Сказал и удивился своей строгости и тому, как она послушалась — не споря и не обижаясь, и осталась ждать, а он пошел дальше, ко входу в пещеру.

Он волновался со вчерашнего дня, но скрывал это ото всех — от ребят в военной школе, от Лина, отдавшего приказ, от матери, от Асты, даже от себя самого. Дело было опасным, что и говорить, но опасность его не пугала. Больше всего он боялся — вдруг кризанта не отзовется. Говорили, так бывает редко и надо очень постараться и натворить дел, но Эрик не сомневался — он натворил их достаточно. Разве не он столько раз заявлял во всеуслышание, что никогда не хотел быть защитником и только рад, что его вышвырнули из военной школы? Что те, кто записываются в резерв, делают это ради денег? А потом сам поступил так же. И ненавидел эти тренировки, ранние подъемы, пробежки, зубрежку правил и расстановок. Это было как универ, только хуже. Тут, если ты не выучил предмет, тебя могли убить. И если выучил, тоже могли.

А самое худшее ведь не то, что он говорил. Не уход из города, не болезнь, а случившееся там, в Риттерсхайме. Поступок, за который он сам себя не мог простить — и был почти уверен, что кризанта не простит.

Стены пещеры и низкий — едва пройти — свод сверкали правильными восьмиконечниками. Сотни, тысячи кризант, пока еще не принадлежащих никому. Более мелкие вкрапления меркары переливались, меняли форму и цвет, то темнея, то становясь зеркалом, но кризанты не менялись. Живой металл светился в темноте, и от него в пещере было светло как днем. Звезды с острыми лучами смотрели на Эрика холодно и беспристрастно, будто уже решили его отвергнуть.

Медленно, как и было велено, дошел он до самого конца пещеры, что оканчивалась стеной, усеянной кристаллами. Их отсюда никогда не брали, сюда приходили только для посвящения — в одиночку, без учителей и свидетелей. Подделать результаты испытания было невозможно — защитник возвращался или с оружием, или без. Или не возвращался.

Эрик пришел сюда последним из всей группы. Он даже думал — ему откажут, и, когда Лин зачитал приказ, решил, что это шутка.

«Какие шутки, — сказал тогда Лин, нахмурясь (а хмурился он по поводу и без, в последний месяц вообще ходил как туча). — Завтра пойдешь и все выяснишь».

И вот Эрик стоял перед стеной, глядя на сотни своих отражений в кристаллах, больших и маленьких, будто разделенный на тысячу частей, — и все-таки чувствуя себя цельным, как никогда прежде. Глубоко вдохнул тяжелый, разреженный воздух. На языке появился привкус металла — потому, что горячий запах его витал в воздухе, а может, потому что губы потрескались. Запершило в горле, сердце заколотилось быстро-быстро. Эрик знал — сейчас еще можно развернуться и уйти. Можно прийти потом во второй, в третий раз или не приходить вовсе, передумать — за это не накажут. Но сказать слова можно только один раз. И потом ждать. Ждать, что будет.

И ведь как все просто. Никаких клятв, никаких заученных речей. Просто то, что есть. Сказать сейчас — и свободен, так или иначе.

Воздух накалился, будто у жарко натопленной печки, движения стали плавными, медленными, как во сне. Он плохо помнил потом сам этот момент. Когда вдруг исчезли все мысли, сомнения, страх, весь внешний мир — все исчезло. И он сказал, глядя в свои отражения, ровным голосом, без вызова: