Чары тьмы - Катарина Керр

— Заходи, красавчик. Как я понимаю, у тебя есть кое-что для меня.

— Есть, и хорошего качества.

В личных покоях Гвенхи было очень душно, духота давила. Хотя под потолком имелись вентиляторы, в комнате застоялся запах духов и старого опиумного дыма. Гвенха села у небольшого столика, инкрустированного стеклом, — на столешнице свивалась яркая спираль из красных и голубых кусочков. Женщина наблюдала, как Саркин расстегнул пояс с мечом, положил его рядом на стул, затем снял через голову рубаху. У него на шее висели плоские кожаные мешки, соединенные подобно седельным вьюкам. Саркин снял их и бросил перед ней.

— По пять серебряных монет за каждый брусок. Увидишь, почему, когда откроешь.

Гвенха жадными пальцами развязала мешки и достала первый брусок, примерно три дюйма в длину на два в ширину. Она развернула промасленный пергамент и понюхала гладкий черный опиум.

— Выглядит хорошо, — объявила женщина. — Но больше ничего не скажу, пока не выкурю немного.

На столе стояла горящая лампа со вставленной внутрь свечой, рядом лежала длинная белая глиняная трубка и набор лучинок. Гвенха отрезала кусочек опиума небольшим кинжальчиком, набила трубку, затем зажгла лучину. Вначале женщина нагрела трубку снизу, затем поднесла лучину к липкому опиуму. От первой затяжки она закашлялась, но продолжала посасывать трубку.

— Великолепно, — снова затягиваясь дымом и снова хрипло кашляя, объявила она. — А какова цена сразу за десять брусков?

— Пятьдесят серебряных монет.

— Что? Никакой скидки?

— Никакой.

— В таком случае, возможно, я не куплю ни йоты.

Саркин просто улыбнулся. Он ждал.

— Ты трудный человек, Сарко, — она с неохотой опустила трубку и позволила ей потухнуть. — Я принесу деньги.

Пока Саркин отсчитывал бруски, Гвенха исчезла в соседней комнате и наконец вернулась с тяжелой горстью серебра.

— Хочешь одну из девушек, пока ты здесь? — передавая деньги, спросила хозяйка борделя. — Конечно, бесплатно.

— Спасибо, но не могу. У меня еще есть дела.

— Если захочешь, возвращайся сегодня ночью.

— Тогда да. Эта блондинка с краской вокруг глаз — скажи ей, чтобы была готова. Ты запомнишь цену, которую только что установила?

Гвенха улыбнулась, показав беззубый рот.

— Для тебя запомню. Хм. Кто-то говорил мне, что ты предпочитаешь мальчиков. Они врали?

— А тебе какое дело?

— Никакого. Просто поинтересовалась. Ты что, как и некоторые бардекианские купцы, любишь и тех, и других? Они, как я слышала, получают удовольствие и от мальчиков, и от девочек, хотя все-таки предпочитают первых.

Саркин уставился прямо на нее.

— Старуха, ты заходишь слишком далеко.

Гвенха вздрогнула и отступила на шаг. Пока Саркин одевался, она ежилась в кресле и теребила свой амулет.

Покинув район Дна, Саркин отправился вверх по течению реки, держась подальше от главных улиц там, где только было возможно. Не желая привлекать ничье внимание, он остановился в гостинице в другом бедном районе города. К тому же он не хотел размещаться поблизости от Дна, где осталось слишком много болезненных воспоминаний. Его мать была дорогой шлюхой в публичном доме, очень похожем на заведение Гвенхи. По какой-то прихоти она родила двоих детей, сохранив только две из своих многочисленных беременностей, — Саркина и его младшую сестру Эви. Она попеременно то баловала их, то забывала об их существовании, пока ее не задушил пьяный моряк. Саркину было семь, а Эви три года. Владелец борделя выгнал их на улицу, где они долго вели нищенскую жизнь, ночевали под телегами и в сломанных бочках из-под эля, добывали медяки и сражались со старшими мальчишками за еду.

В один прекрасный день хорошо одетый купец остановился, чтобы дать им медяк, и спросил детей, почему они просят милостыню: Когда Саркин рассказал ему их историю, купец дал им еще две монетки, и в тот день — впервые за много месяцев — они наелись досыта. Естественно, Саркин стал ждать появления этого щедрого господина. Каждый раз, когда он видел Аластира, купец давал ему монеты и останавливался поговорить. И хотя мальчишка Саркин был рано поумневшей крысой из сточной канавы, Аластир медленно завоевал его доверие. Когда купец предложил детям поселиться у него, они рыдали от счастья и не знали, как его благодарить.

Некоторое время Аластир относился к детям по-доброму, но как-то отстранение У них были хорошая одежда, теплые постели, сытная еда. Однако брат с сестрой редко видели своего благодетеля. Когда Саркин вспоминал, каким счастливым тогда себя чувствовал, то испытывал только отвращение к невинному маленькому дураку, которым он был тогда. Однажды ночью Аластир пришел к нему в спальню, вначале уговаривал его обещаниями и ласками, а затем холодно изнасиловал. Саркин помнил, как лежал потом, свернувшись в кровати, и плакал от боли и унижения. Хотя он помышлял о побеге, идти ему было некуда — только на холодные и грязные улицы. Ночь за ночью он терпел похоть купца. Единственным его утешением было то, что Аластир не интересовался его сестрой. А Саркин хотел уберечь Эви от позора.

Но после того, как они перебрались в Бардек, Аластир обратил внимание и на девочку, в особенности после того, как Саркин достиг половой зрелости и стал менее интересным в постели. В тот год, когда поменялся голос Саркина, Аластир стал использовать его в работе черного двеомера. Он занимался дальновидением, используя сознание юноши, или гипнотизировал его, так что Саркин не представлял себе происходившего во время транса. Аластир предложил ему плату за эти услуги — уроки черного двеомера. Эви Аластир ничему не учил. Когда девушка достигла зрелости, он продал ее в бордель.

Когда Саркин лишился сестры и ничто больше не напоминало ему о прошлой жизни, он полностью посвятил себя черному двеомеру. А что ему еще оставалось? Конечно, сам себе он все объяснял по-другому. Саркин считал, что во время первых стадий сурового обучения он выказал себя достойным черной власти. И таким образом Саркин все еще был привязан к Аластиру, хотя ненавидел его так сильно, что временами в мечтах представлял, как будет убивать его, медленно и мучительно. Стоит терпеть учителя, чтобы получить знания, — постоянно напоминал он себе. По крайней мере сейчас, продавая товар, он на несколько дней освободится от Аластира. Учитель никогда подолгу не задерживался в Керморе; здесь слишком многие люди могли его узнать.

Путь назад в гостиницу пролегал через одну из многочисленных открытых площадей города. Хотя в этот день торговли не было, довольно внушительная толпа собралась вокруг сцены, сооруженной из досок и бочонков из-под эля. На сцене стоял высокий, стройный мужчина с очень светлыми волосами — Саркин таких никогда не видел, — и серыми, словно подернутыми дымкой глазами. Он был очень красив, его правильные черты казались почти женскими. Саркин задержался посмотреть. Широким жестом парень достал шелковый шарф из рукава, подбросил его вверх, и шарф словно исчез в воздухе. Толпа одобрительно засмеялась.