Глаз Голема - Джонатан Страуд

Позади кто-то слегка кашлянул. Мы обернулись одновременно.

На пять ступенек выше нас стоял хрупкий молодой человек. Курчавые светлые волосы, большие голубые глаза, сандалии на босу ногу и тога в позднеримском стиле. В лице у него было что-то застенчивое и сентиментальное — как будто он из тех, что, как говорится, и мухи не обидят. Однако одна деталь, которая невольно бросилась мне в глаза, портила все впечатление: в руке он держал чудовищных размеров косу с серебряным лезвием.

Я проверил его на других планах, лелея слабую надежду, что это на самом деле всего лишь эксцентричный человек, нарядившийся для маскарада. Увы, нет. Это был африт, и притом довольно могучий. Я сглотнул. Дело запахло жареным.[10]

— Мистер Глэдстоун передает императору свои наилучшие пожелания, — произнёс молодой человек. — Он хотел бы видеть его в своем обществе. Все прочие могут убираться восвояси.

Предложение звучало вполне разумно. Я вопросительно взглянул на хозяина, но тот яростно махнул рукой, приказывая мне вступить в бой. Я тяжело вздохнул и нехотя шагнул навстречу африту.

Молодой человек неодобрительно поцокал языком:

— Проваливай, слабак! Тебе против меня не выстоять.

Это оскорбление разожгло во мне ярость. Я вытянулся во весь рост.

— Берегись! — холодно ответствовал я. — Меня опасно недооценивать!

Африт похлопал ресницами с показным безразличием.

— Да ну? А ты кто такой? Имя-то у тебя есть?

— Имя?! — воскликнул я. — Есть, и не одно! Я — Бартимеус! Я — Сакар аль-Джинни, Н'гор-со Могучий, Серебряный Пернатый Змей!

Я сделал выразительную паузу. Молодой человек остался невозмутим.

— Не-а. Первый раз слышу. Так вот, не будешь ли ты столь любезен…

— Я беседовал с Соломоном!..

— Нашел чем хвастаться! — отмахнулся африт. — Кто с ним не беседовал? Скажем прямо, он ни одного из нас не пропустил.

— Я восстановил стены Урука, Карнака и Праги!..

Молодой человек хмыкнул.

— Это вот эти, что ли? Которые Глэдстоун за пять минут раскатал по камушку? А стены Иерихона — это, часом, не твоя работа была?

— Его, его! — встряла Квизл. — Один из его первых опытов. Он об этом предпочитает помалкивать, но…

— Слушай, Квизл!..

Африт провел пальцем вдоль лезвия косы.

— Последний раз предупреждаю, джинн, — сказал он. — Валяй отсюда. У тебя нет шансов.

Я пожал плечами, покоряясь своей судьбе.

— Мы ещё посмотрим!

Ну что ж, посмотрели. И увидели, что африт был прав, — причём почти мгновенно. Мои первые четыре Взрыва он отразил взмахом косы. Пятый же, который я сделал действительно сокрушительным, полетел обратно в мою сторону. Меня смело с лестницы, и я покатился вниз с холма, рассыпая свою сущность. Остановившись, я попытался встать, но снова упал, корчась от боли. Моя рана была слишком велика, я никак не мог оправиться вовремя.

А наверху, на тропе, бесы уже набросились на придворных. Мимо меня пронеслись Квизл и коренастый джинн, вцепившиеся друг другу в глотку.

Африт с оскорбительной небрежностью принялся спускаться ко мне. Он подмигнул — и занёс серебряную косу.

Но в этот миг вмешался мой хозяин.

Нельзя сказать, чтобы он был таким уж хорошим хозяином — например, он питал просто какое-то нездоровое пристрастие к Раскаленным Иглам, — но, с моей точки зрения, его последний поступок был лучшим деянием в его жизни.

Вокруг него кишели бесы. Они тянулись поверх его головы, ныряли у него между ног, — они рвались к императору. Хозяин издал яростный возглас и выхватил из кармана сюртука Взрывной жезл — один из этих новоделов, изготовленных алхимиками с Золотой улицы в ответ на британскую угрозу. Делались эти жезлы кое-как, на скорую руку, имели тенденцию взрываться раньше, чем надо, а иногда не взрывались совсем. В любом случае, при их использовании самым разумным было как можно быстрее швырнуть их куда-нибудь в сторону врага. Но мой хозяин — он же был типичный волшебник. Не привык он лично участвовать в битвах. Команду-то он выкрикнуть сумел, а вот дальше замешкался: держал жезл над головой и тыкал им в сторону бесов, словно никак не мог решиться, которого выбрать.

Ну, и промедлил дольше, чем следовало.

Взрывом снесло пол-лестницы. Бесы, придворные и сам император разлетелись, как пух с одуванчика. А от хозяина моего вообще ничего не осталось.

И в миг его смерти узы, сковывавшие меня, распались и исчезли.

Африт махнул своей косой как раз в том месте, где только что была моя голова. Но лезвие бесполезно воткнулось в землю.

Так, через несколько сотен лет, после дюжины хозяев, оборвались узы, приковывавшие меня к Праге. Однако надо сказать, что, когда моя сущность с облегчением разлеталась в разные стороны и я смотрел с высоты на горящий город, на марширующие войска, на плачущих детей и завывающих бесов, на предсмертные корчи одной империи и кровавое крещение другой, особого торжества я не испытывал.

Было у меня ощущение, что скоро все станет ещё хуже.