Предзнаменование - Валерио Эванджелисти

Студенты за столом помрачнели. Почуяв перемену обстановки, проститутки потихоньку стали отходить прочь. Только Коринна осталась на месте, хотя никто уже не обращал внимания на ее сокрушительную красоту.

— Если в Тулузе такая жизнь, то, наверное, мало кому охота заниматься любовью, — грустно заметила она.

Мишель кивнул.

— Так и есть. Занимаются, конечно, потихоньку, но горе тому, кого застанут. Достаточно пустяка, чтобы тебя обвинили в безбожии или в ереси. В большинстве случаев дело обходится, но сначала пройдешь через такие муки, что жить не захочется. А самое страшное в том, что все это распространяется на твоих друзей и знакомых.

Рабле был потрясен. Он понизал голос:

— Мишель, ты ведь из еврейской семьи…

— Я добрый христианин!

— Разумеется. Но твой дед был иудеем. Ты говорил, что он обратился году в тысяча четыреста пятидесятом…

— Я это говорил? — Мишель, казалось, удивился и немного испугался.

— Ну да, ты что, не помнишь? На прошлой неделе, после процессии. Ты еще был так пьян, что все время засыпал. Мы заговорили о евреях, и ты начал рассказывать историю своей семьи. Робине, ты ведь там был, кажется…

Сухопарый студент с вытянутым лицом утвердительно кивнул:

— Там много кто был, в том числе и немало скверных рож.

— Здесь к обращенным евреям отношение нормальное, не то что в Испании, но Испания близко…

— Уже целый век, как Нотрдамы перешли в христианство! — Мишель был так возмущен, что стал сбиваться с мысли. — И я, и мой отец — ревностные христиане! А мой брат Жан — в первых рядах борцов с гугенотами!

— Да ладно тебе! — Рабле примирительным жестом успокоил друга. — Я просто хотел напомнить, чтобы ты поосторожнее распространялся о своей родне. Говорят, испанская инквизиция повсюду имеет осведомителей, так называемых фамильи, своих людей…

— Но мы во Франции.

— А тебе не приходилось слышать о Хуане де Педро Санчесе? Лет сорок тому назад он был причастен к убийству инквизитора Сарагосы, Арбуэса, и ему пришлось бежать в Прованс. Там его узнал работавший на испанскую инквизицию студент и донес в инквизицию Тулузы. Он чудом спасся от ареста, но его казнили заочно[4]и конфисковали все имущество.

— Был и еще один, кому повезло меньше, — прибавил Робине. — Его звали Гаспар де Санта Крус, и его тоже подозревали в причастности к этому убийству. Он бежал в Прованс и умер там через три года. Испанская инквизиция арестовала его сына и заставила работать на себя. Юноша испросил и получил у инквизиторов Тулузы разрешение на эксгумацию останков отца. Он привез останки в Сарагосу, и там их сожгли у него на глазах. Его вынудили присутствовать при публичном надругательстве над прахом отца.

— Ты понял, Мишель? — сказал Рабле. — У испанской инквизиции глаза повсюду, и Тулуза — ее традиционный союзник. Там объединились фанатики и невежды.

— Это верно, но мне-то бояться нечего, — взвился Мишель, словно друзья хотели приписать ему что-то нехорошее.

Рабле вздохнул.

— Дай закончить и не очень-то задавайся. Опасность кроется не только в твоем происхождении. Всем известно, что ты делал в Бордо три года назад.

Мишель удивился:

— В Бордо? Но единственное, что я сделал, это победил чуму!

— Да, но в компании с кем? А я тебе скажу. В компании с Ульрихом из Майнца. Разве ты не был его оруженосцем?

Мишель вдруг побледнел.

— Ну и что с того?

— Святая невинность! — Рабле возвел глаза к потолку, изображая отчаяние. Потом кивнул Рондле: — Объясни ему, Гийом!

Тот внимательно поглядел на Мишеля, наморщив лоб.

— Ульрих из Майнца известен как предсказатель и некромант. Инквизиция давно уже следит за его магическими фокусами. И не говори, что ты этого не знал.

Мишель пожал плечами.

— В Бордо он работал как врач. Я много чему у него научился.

— Только в области медицины?

Похоже было, что Мишель впервые по-настоящему смутился. Чтобы взять себя в руки и ответить, ему понадобилось несколько мгновений.

— Не понимаю, к чему ты клонишь.

— Куда уж понятней, — вмешался Рабле. — Ты сам создаешь себе репутацию колдуна. На лекции ты упомянул эту книгу Птолемея… как ее там?

— «Тетрабиблос». Но это просто книга по астрологии.

— Ну да, астрология. Берегись, в аудитории были доминиканцы. Для них естественная магия, магия церемониальная и астрология — одно и то же. Все три относятся к наукам демоническим. Не забывай, что епископ Рие, Жан де Пен, сидит в тюрьме в Тулузе только за то, что получил письмо на греческом языке. А Жан Кагорский находится под следствием по мотивам еще более смехотворным. Наши инквизиторы начинают все больше походить на испанских.

Мишелю эти разговоры были явно неприятны. Он заерзал на стуле и кивнул:

— Да, ты прав, я буду осторожней.

Однако было видно, что он сказал это, чтобы отделаться.

Настроение у всех испортилось. К счастью, появился хозяин со стаканами, и все принялись разливать вино. Через мгновение снова воцарилось веселье, и толстый румяный студент поднял оловянную чашу:

— Выпьем за Монпелье, за царство свободы, где все мужья рогаты, а женам снятся студенты!

Коринна хитро усмехнулась:

— Господин Рондле, здесь мужьям наставляют рога не только по воле жен. Я слышала, что на днях вы изволили вышибить дверь в одном доме и похитить новобрачную прямо с брачного ложа.

— Кто? Мы?! — закричал Рабле, подняв брови. Казалось, вино застряло у него в горле. — Мы невинны, как овечки. Когда случилось это ужасное событие, мы уже давно спали.

Антуан Сапорта согласно кивнул.

— В конце концов, этот муженек заслужил тех палок, что получил. Спать в другой комнате, отдельно от такой красавицы!

Коринна покачала головой:

— Насколько мне известно, если бы не вмешалась стража, женщина провела бы скверные четверть часа.

— Ты хотела сказать, прекрасные четверть часа, — ответил Рабле. — В чем состоит долг студента-медика? Помогать страждущим. А женщина явно страдала, ибо натура ее не была регулярно орошаема, как предписывает Гиппократ. Повесы, ворвавшиеся в дом, хотели ее оросить. Что же в этом дурного?

Развеселившаяся Коринна что-то пробормотала, но Молинас ничего не смог расслышать из-за взрыва оглушительного хохота. Путник в черном плаще внимательно прислушивался к тому, что говорилось об испанской инквизиции и фамильи. А когда упомянули репрессии в Тулузе, в его мозгу промелькнуло видение, которое трудно было забыть. Когда в сентябре 1485 года убили епископа Арбуэса, ему едва исполнилось четыре года. Однако он прекрасно помнил, как разъяренное население Сарагосы металось по улицам в поисках евреев — все равно, обращенных или нет. Отец, вернувшийся с этой «охоты», с гордостью демонстрировал мальчику ее результаты: две длинные колонны обращенных и евреев всех возрастов, которые под издевательства и плевки толпы брели к церкви Л а Сео. Детская память оставила отрывочные образы: ужас на лицах пленников, когда они оказались перед вереницей столбов; вздох облегчения, когда они поняли, что костров не будет; и снова бесконечный ужас, когда увидели, какая участь их ожидает: их прибили к столбам за правую руку. Через минуту крики боли заглушили веселый галдеж собравшейся толпы, и так продолжалось, пока не появился на коне архиепископ Сарагосы и не прекратил пытку. Вершить правосудие предоставляли инквизиции, и правосудие это было утонченнее и страшнее площадного…