Песнь Огня - Уильям Николсон

– Возможно.

– Так что нечему радоваться.

– Нечему, – ответил Бомен. – И все же людям нужна надежда.

– Мне – нет. Мне нужна не надежда, а действительность. Я не поверю, что родина близко, пока не увижу ее.

– Ты не хочешь туда, ведь правда, Кестрель?

– Нет, хочу! – Сестра Бомена разозлилась. – Что, лучше бродить усталой и голодной? Зачем мне это?

– Не знаю. Просто чувствую, что ты боишься родины.

– Ах, он чувствует! Вечно ты что-то чувствуешь! С чего мне бояться? Разве нас всех не ожидает там долгая и счастливая жизнь?

Кестрель так разошлась, что не стала дожидаться ответа и направилась к дальнему краю рощицы, где Мампо и Таннер Амос рубили дрова. Какое-то время она злилась: почему Бомен решил, будто знает ее лучше, чем она сама? Потом остыла – пожалуй, брат прав. Она боится возвращения на родину, и не только из-за матери. В этом страхе есть что-то еще.

Кестрель попыталась разобраться, что ее так тревожит. Путь, который лежит впереди, виделся ясно, а вот в конце – пустота. Как книга с вырванными последними страницами. Пустота… Вот чего она боится. Только не вечно же бродить по миру!

«Что же мне нужно? – думала Кестрель, стараясь унять дрожь. – Что со мной не так?»

Таннер Амос на пару с Мампо загрузили повозку дровами. Варево госпожи Холиш начало застывать. Женщина окунула половник в клейкую пену, зачерпнула янтарной массы и помахала половником туда-сюда, чтобы остудить. Потом осторожно попробовала.

– Готово, – объявила госпожа Холиш. – Несите тарелки.

Досталось всем, кто собрался у костра. Кому понравилось, кому – не очень. Странная кисло-сладкая тянучка застревала в зубах; правда, ее съедобность ни у кого не вызывала сомнений.

Под руководством госпожи Холиш варево разлили по оловянным тарелкам и дали остыть. На холоде смола затвердела быстро, и, когда по тарелкам постучали ложками, янтарные куски легко отстали от дна. Их сложили в бочонки вперемежку с расплющенной скорлупой, чтобы не слипались. Вышло четыре бочонка и вдоволь крошек на всех желающих.

Анно в душе порадовался: молодчина госпожа Холиш! Еда подходила к концу, а теперь, прикинул он, бочонка смолы хватит на день. Значит, еще четыре дня на поиски чего-нибудь съедобного. Вот с питьем сложнее. Анно проверил, сколько воды осталось в большой бочке, и снова произвел несложные расчеты. Люди не могут без воды. Животные тоже. Конечно, какой-нибудь ручей, несомненно, найдется. И все-таки на всякий случай лучше поберечь то, что есть.

– Пока не найдем воду, – приказал он, – всем по две чашки в день. И не мыться.

– Не мыться! – всплеснула руками Ланки. – А как же моя рыбка? Не ходить же ей грязной!

– Это ненадолго, – прервала ее Сирей. – Вода скоро найдется.

Анно, как всегда, обошел всех своих спутников: тихо поговорил с Креотом о коровах, с Редоком Земом – о лошадях. Он не сказал ничего нового и не дал очередных заданий. Главное, что Хаз проявил обо всех заботу. Вот таким Анно и был вожаком – он не кричал, не командовал, а просто объединял остальных.

Хаз дал сигнал трогаться в путь. Потушили костер, затоптали угольки и собрали несгоревшие сучья. Кто-то нагнулся затянуть шнурки на обуви. Бомен, как главный дозорный, пошел впереди, высматривая признаки возможной опасности. Поэтому он первым и заметил труп.

Подобная картина встречалась им не впервые. В смутное время разбойники, нападавшие на одиноких путников, не хоронили мертвых и не спасали раненых. Начатое ножом и дубиной довершали ночные заморозки. Единственное, что могли сделать мантхи, – остановиться и присыпать останки несчастного камнями.

Труп старика лежал лицом вниз, подняв руки к лицу, словно защищаясь. Бомен встал на колени и осторожно перевернул застывшее тело: нет, уже не спасти. Правда, это и так было ясно. Руки плотно прижались к мертвому лицу, так, что и не разглядеть черты. Бомен осторожно прощупал мыслью безжизненный череп. На мгновение ему показалось, будто внутри что-то движется. В следующий миг все замерло. И юноша развел руки старика в стороны.

Бомен увидел широко раскрытые незрячие глаза, седую щетину на щеках, пересохшие губы, словно раздвинутые в крике. Но страшнее всего оказалось само лицо, ото лба до подбородка изорванное в жуткие клочья, со сгустками запекшейся крови, чернеющими на мертвенно-бледной коже.

Мампо подошел к другу и остановился, молча глядя на мертвеца.

– Кто мог такое сотворить? – сказал Бомен.

– Он сам. Погляди на его ногти.

Мампо заметил то, на что Бомен не обратил внимания: ногти старика покрывала высохшая кровь. Подчиняясь неведомому страшному зову, перед смертью покойник изодрал себе лицо.

Приблизились остальные. Креот воскликнул:

– Бедолага!

– Давайте его прикроем, – сказал Бомен. – Нечего другим смотреть.

Он стал засыпать труп горстями каменистой земли. Мампо и Креот тут же присоединились. В первую очередь Бомен засыпал изуродованное лицо. Когда земля попала в открытый рот мертвеца, юноша снова ощутил какое-то движение: дрогнул воздух, шевельнулась дорожная пыль, послышалось слабое жужжание. Будто пролетело мелкое насекомое.

Тут подкатила повозка, а с ней – отец.

– Бедняга, – произнес Анно Хаз, становясь на колени. Когда над телом вырос холмик – хлипкая защита от ветра и дождя, – мантхи столпились кругом. Анно приподнялся с земли, чтобы, согласно обычаю, произнести древнюю похоронную речь.

– Мы, оставшиеся, провожаем тебя в последний путь.

Несколько мгновений все стояли молча, неподвижно. Потом тихий и ясный голос Анно зазвучал снова.

– Двери темницы лет твоих наконец распахнулись. Иди на волю, в прекрасную землю. Прости нас, страдающих в этом сумрачном мире. Направь нас и жди нас, как мы ждем тебя. Мы встретимся снова.

Он склонил голову, и все повторили:

– Мы встретимся снова.

Больше они ничем не могли помочь несчастному. Анно с грустной усмешкой кивнул Бомену и повернулся к жене. Юноша опять услышал в воздухе слабое гудение. Хаз-страший вздрогнул и поднял руку к горлу. Сын встревожился.

– Что такое, папа?

– Ничего. Какое-то насекомое. Не беспокойся.

И как-то слишком быстро отвернулся.

– Папа, посмотри на меня.

Анно раздраженно оборвал его:

– Да все со мной в порядке! Надо идти дальше. Мы и так потеряли время.

Бомен бросил последний взгляд на насыпь у дороги, невольно содрогнувшись: из-за чего человек мог так изувечить собственное лицо? Но раздумывать было некогда. Вынужденный привал закончился.