Княжеский отбор для ведьмы-дебютантки - Ольга Иконникова

Я прошу отвести нас в палату, где лежит Митенька, но Павел Михайлович странно хмыкает:

— Вера Александровна, мне кажется, вы всё еще не поняли, что творится в больнице. Больные прибывают ежечасно. У нас нет возможности вести хоть какой-то учет. Возможно, доктор, который осматривал мальчика, мог бы сказать, куда его поместили, но для этого придется опросить весь персонал. Попробуйте найти вашего Митеньку сами.

Обход больницы становится кошмаром. Сначала я по наивности думаю, что есть отдельные детские палаты, но оказывается, что это вовсе не так. Палаты смешанные — дети, взрослые, мужчины, женщины. В комнатах темно, и запах там стоит такой, что не помогает даже пропитанная специальным раствором марлевая повязка.

Двери в одну из палат закрыты, и кто-то барабанит в них изнутри. По крикам я понимаю, что находящиеся там больными себя не считают и требуют отпустить их домой.

Я вопросительно смотрю на Болотова, он пожимает плечами.

— Бывает и такое. Иногда больничные кареты подбирают на улицах тех, кто перепил и не смог устоять на ногах. Или тех, у кого обыкновенные кашель или насморк.

— Но это же ужасно! — я чувствую, как неприятная дрожь охватывает все тело. — Запирать почти здоровых людей вместе с теми, кто болен холерой!

— Разумеется, — доктор и не думает спорить. — Только стоит ли их отпускать домой сейчас, когда они уже побывали в холерной больнице?

— Но это же замкнутый круг! Здесь хоть кто-нибудь имеет шанс выздороветь?

— Да, — отвечает доктор. — Но, боюсь, зависит это не от нас.

Мы находим Митеньку в большой палате, где не меньше двух десятков больных. Он в таком плохом состоянии, что мать уже не узнает. Катерина покрывает его лицо и тоненькие ручки поцелуями, но мальчик не откликается.

— Доктор, сделайте же что-нибудь! — она и сама уже в полуобморочном состоянии, но надеюсь, не от болезни, а от переутомления и нескольких голодных дней.

Болотов вливает в рот ребенку какую-то микстуру, а Катерина настороженно наблюдает за ним. Когда Павел Михайлович уходит в другую палату, она ложится на лавку рядом с сыном и обнимает его щуплое тельце.

— Я отдохну немного, Вера Александровна, ладно? — на ее тонких истрескавшихся губах появляется виноватая улыбка.

Кузьмич отправляется помогать по хозяйственной части — носить воду и колоть дрова. А я сижу прямо на полу рядом с лавкой и держу в ладонях маленькую бледную ручонку Митеньки.

Я пытаюсь сосредоточиться и передать частичку энергии от себя к нему. Но это дает совсем не тот эффект, на который я рассчитывала. Я начинаю читать мысли — всех, кто находится в палате. И мысли эти настолько темные и безрадостные, что уже через несколько минут я чувствую слабость и тошноту. Я пытаюсь закрыться, но я еще слишком плохо владею этой практикой.

Два моих дара смешиваются, переплетаясь в такой клубок, распутать который я не в состоянии.

— Вам плохо, барышня? — участливо склоняется ко мне незнакомый мужчина — должно быть, доктор или санитар.

А у меня нет силы даже на простой ответ.

Он приносит мне горячей воды и новую повязку. Я выпиваю целый граненый стакан. Чувство голода во мне борется с тошнотой. Ужасно хочется бросить всё и вырваться на свежий воздух.

Пытаюсь взять себя в руки. Понемногу получается. Чужие мысли я уже не слышу. И кажется, с Митенькой налаживается контакт. Во всяком случае, дыхание мальчика становится ровнее, а щеки — чуть розовее.

Я поднимаюсь, чтобы размять затекшие ноги. Делаю несколько шагов по комнате.

И вдруг слышу робкое и тихое:

— Наташа!