Рыцарь - Андрей Смирнов

– А вот я считаю, что личная храбрость…

Тут некоторая часть их спора выпала за пределы моего восприятия, поскольку я вдруг осознал, что человек, о котором мы говорим, не кто иной, как Ричард Львиное Сердце. Тот самый Ричард Львиное Сердце, который в фильме «Робин Гуд» боролся с Маленьким Джоном. Выходит, Андрэ был знаком с самым знаменитым – после Артура – английским королем и даже воевал с ним рядом… Блин, круто!

– …Андрэ, помнишь Акру? Мы там два года – клянусь Богом, два года! – просидели, пока этот мужеложец Ричард с твоим Филиппом грызлись между собой и выясняли, на ком там Ричард должен жениться, а на ком не должен!.. Я вот не понимаю, зачем этому англичанину вообще понадобилась жена. У него на женщину, наверное, и не встанет. Женился бы на Филиппе – и зажили б душа в душу, и ничего бы делить не пришлось.

– Ты моего Филиппа не трогай!

– Ладно, ладно… Не обижайся. Хотя, честно говоря, твой парижский скряга ничем Ричарда не лучше. Два сапога пара. А помнишь, как они между собой Кипр поделить не могли?

– Помню, как же… А это что такое? – Сьер Годфри развернулся в сторону стола, за которым сидели школяры. – Про вас, господа.

Ги прислушался к нестройному, но прочувственному пению. Я тоже. С каждым новым куплетом лицо де Эльбена все больше наливалось кровью. Песенка была, мягко говоря, легкомысленной. Повествовалось в ней о том, как некий рыцарь отправился в крестовый поход, оставив дома красавицу жену. Пока он в заморской земле воевал за Гроб Господень, его дама наставляла ему рога сначала с соседом, который не без задней мысли оказал этому рыцарю денежную помощь для поездки в Палестину, потом с епископом, который тоже не без задней мысли вдохновил рыцаря на эту поездку, а потом с конюхами, у которых никаких задних мыслей не имелось, но зато имелись иные достоинства, передние, и куда более впечатляющие, чем у незадачливого рыцаря. Однако чем закончилась эта увлекательная история, мне дослушать не дали.

Сьер Ги, лицо которого сделалось и вовсе фиолетовым, зарычал, вскочил и устремился к компании школяров. Но успел, прежде чем встать, натянуть на правую руку латную рукавицу.

Не говоря ни слова, он выбил табуретку из-под одного из певцов, оказавшегося у него на пути, сшиб с ног другого и со всего маху обрушил кулак на деревянную столешницу. Столешница была мощной, основательной, сделанной, можно сказать, на века. Один человек ее и поднять-то с трудом мог. Но кулак крестоносца, утяжеленный вдобавок металлической броней, оказался вещью еще более основательной. Столешница треснула посередине, развалилась на две части и с жутким грохотом упала на пол. Несколько школяров, пытавшихся выскочить из-за стола, попадали с табуреток на пол. Другие остались на своих местах и, открыв рты, изумленно смотрели на то, что осталось от стола. Я положил руку на рукоять меча. Пьяных школяров было вчетверо больше, чем пьяных нас, и если дело дойдет до драки, то в трактирной тесноте табуретки окажутся оружием ничуть не худшим, чем обоюдоострые клинки…

Я недооценивал положение благородного рыцаря в этом мире.

– Вы, крысы чернильные! – заорал Ги де Эльбен. – Философы поганые! А ну пошли все отсюда вон!!!

Тут он пнул в живот школяра, пытавшегося подняться с пола, и перевернул второй столик, погребя под его содержимым ту часть веселой компании, которая еще оставалась на своих местах.

К моему удивлению, школяры и не думали огрызаться. И не дали сьеру Ги превратить их в бифштексы, выместив свою ярость.

– Есть только три сословия, существование которых определено Богом, – заявил он. – Это те, кто молятся, те, кто воюет, и эти… ну, те, которые пашут. А горожане, занимающиеся умничаньем и вольнодумством, – прыщи на заду цивилизации. Я так считаю.

* * *

Разошлись мы уже за полночь. Взяв с меня слово, что до завтра я никуда не уеду, а если все же решу посреди ночи перебраться в какой-нибудь другой трактир, то обязательно потом сам разыщу их, Ги и его спутник покинули «Иерусалимский лев» и направились в сторону цитадели. А я направился в свою комнату и, не раздеваясь, повалился в постель.

То, что пить много, – вредно, известно всем. Наверное, поэтому под утро мне и приснился очень неприятный сон…

* * *

…Я снова в высоком зале с колоннами. Трудно дышать. Воздух одновременно и холоден, и горяч.

В конце зала – возвышение, вокруг которого стоят люди в темных рясах наподобие монашеских. Длинные капюшоны скрывают лица.

Я отталкиваю кого-то, обхожу чью-то спину…

На возвышении совокупляются двое. Женщина – внизу, ее руки прикручены веревками к железным скобам. Ряса мужчины – судя по всему, он один из этих «монахов» – поднята до середины туловища. Из горла вырывается хриплое рычание. Он двигается в бешеном темпе.

Потом… Что-то происходит. Мужчина начинает меняться. Спина и ноги покрываются темной шерстью, лицо, доселе скрытое капюшоном, вытягивается вперед, руки превращаются в когтистые лапы, которые рвут кожу женщины. Он двигается, как животное.

Рот женщины широко раскрыт. Кажется, она кричит, но здесь царит безмолвие. Ни боль, ни отчаянье, ни громкие крики не в состоянии его разорвать. Как будто бы она кричит в вакууме.

В момент экстаза получеловек-полузверь перегрызает ей горло. Впивается зубами в грудь. Рвет кожу и мясо.

Он поворачивает окровавленную морду к зрителям, по-прежнему неподвижным. Несмотря на то что человеческого в нем почти не осталось, мне вдруг кажется, что я знаю его. Его лицо – это…

Лицо кажется знакомым. Я вглядываюсь…

Нет. Не может быть.

Я отворачиваюсь.

Один из «монахов», мой сосед, берет меня за руку. Ладонь – хрупкая и нежная. Это рука женщины.

Хотя я не успеваю разглядеть ее лица, у меня возникает чувство, что я уже встречался с ней когда-то…

Проснувшись, я долго лежал без сна. Во рту был вкус крови.

* * *

На завтрак трактирщик порадовал нас с Тибо овсянкой, связкой колбас и изюмом.

А после завтрака приехал Ги де Эльбен, и мы отправились в резиденцию виконта.

Следующие несколько дней я провел в Безье. Познакомился с местной верхушкой. Был представлен виконтессе Аделаиде. Она производила впечатление очень сильной и одновременно – утонченной женщины. Кроме того, она была потрясающе красива. Роже можно было только позавидовать. Я даже выдал что-то в этом роде – в виде комплимента. Похоже, виконтессу мои слова позабавили.

Поначалу с господином Пабло Верочелле познакомиться не удалось, поскольку как раз в день моего появления в резиденции Роже он, пребывая в сильнейшей злобе, оттуда уехал, перебравшись в местное епископство. Впрочем, я не слишком переживал по поводу того, что наше знакомство не состоялось.

Рассказывать о днях, проведенных в Безье, особенно нечего. Пили, разговаривали, играли в кости. Выражали свое восхищение госпожой Аделаидой, рассыпали любезности ее придворным дамам. Годфруа ухаживал за какой-то дамой и навевал на нас скуку однообразными стихами, которые он сочинял и зачитывал вслух нам с Ги, желая узнать о своих стихах наше мнение. Несколько раз Ги просил меня сочинить что-нибудь для Годфруа, чтобы только тот отстал и успокоился, но каждый раз мне удавалось отшутиться. Стихи, блин… Я очень сомневался, что бессознательные навыки сьера Андрэ распространяются так далеко. Не хотелось даже и пробовать, чтобы ненароком не опозориться.