Магам можно все - Марина и Сергей Дяченко

* * *

Баронесса де Ятер не обрадовалась гостям. Меня, «постылого колдуна», она по давней традиции боялась. Вид же Оры — жемчужно-белые волосы, высокомерный взгляд подкрашенных глаз — сразу же вогнал бледную баронессу в состояние депрессии.

Я ощутил себя продавцом диковинок, представляющим на суд обществу нечто невообразимо экзотичное и дорогое. Преблагая сова, я ощутил даже некое подобие гордости — особенно когда разглядывал вытянувшееся лицо моего приятеля Ила. А Ил разве только рот не разинул — а в прочем вел себя, как деревенский мальчик, которому на ярмарке показали гигантский леденец. И, глядя на его лицо, я понял вдруг, что мой приятель — самая настоящая деревенщина, а я недалеко от него ушел, и что Ора Шанталья глядит на нас обоих, как на пастушков…

Стол был размером с небольшую площадь.

Меня посадили рядом с баронессой, Ил же сел подле Оры. Нас разделяло белое поле скатерти, по которому плыли в серебряных блюдах тушеный лебедь с причудливо изогнутой шеей, молочный поросенок с какой-то особенной специей во рту, мясной пирог с маслинами, салат, украшенный лепестками натуральной розы, и еще что-то, что я не счел нужным разглядывать. Все равно из всего этого великолепия мне были доступны только отварные овощи.

— Вы на диете, дорогой Табор? — тускло спросила баронесса.

Она уже десять лет прекрасно знала, что я на диете. Наше соседство доставляло ей неслыханные муки; я видел, как ее левая рука время от времени складывает знак, отгоняющий злых духов. Сквозь бледную кожу мышеподобного личика просвечивали синенькие тени — а ведь когда-то была красивой женщиной, подумал я без сострадания.

Разговаривая через стол, приходилось почти кричать; в конце концов между Илом и Орой завязался отдельный, почти не слышный мне разговор. Все мои развлечения скоро свелись к попыткам понять, о чем они столь непринужденно болтают.

Баронесса, натянуто улыбаясь, отдавала ненужные распоряжения слугам. Единственный сын и наследник Ятера, усаженный за стол вместе со взрослыми, ерзал на кресле — похоже, его недавно выпороли. Я жевал вареную морковку и смотрел, как на глазах расцветает мой друг, жестокий самодур и укротитель женщин.

— …природа…

— … И убил одним выстрелом!..

— …смелости…

— …С удовольствием! Недавно он пополнился еще одним трофеем…

— …трофей…

— …Трофей! Великолепнейший из трофеев!..

Глаза у барона были как два кусочка масла. Ора сияла, будто подсвеченная солнцем ледышка; я видел, что она хороша. Что она привлекательна. Что она пикантна; прежде она не была такой — или прежде я смотрел по-другому? Или я до сих пор одурманен запахом, который, будучи недоступен человеческому нюху, столь впечатляет молодых хорьков?

Баронесса смотрела себе в тарелку.

— Как необычайно оживлен Ил, — сказал я, давя в себе раздражение. — Баронесса, вам так не кажется?

Не поднимая головы, моя бледная соседка пробормотала невнятное опровержение.

— Господа! — Ил вскочил, расплескивая вино из бокала. — Госпожа Шанталья выразила желание осмотреть охотничью залу! Дорогая, развлеките пока Хорта, его вряд ли заинтересуют наша маленькая экскурсия — он ведь презирает охоту…

— У него другие интересы, — тонко улыбнувшись, отметила Ора. — Он предпочитает натуральную охоту!

Барон звонко захохотал, и, смело схватив Ору под руку, повлек ее прочь из зала.

Во рту у меня сделалось сухо. Сухо и скверно. Я успел увидеть, как при выходе из зала баронова рука упала Оре на талию — и как гордячка не воспротивилась, наоборот, рассмеялась в ответ…

Баронет проводил папашу долгим взглядом. Спина его в отсутствие родителя заметно распрямилась — кажется, он и ерзать стал меньше. Ил растит себе опасного наследничка, подумал я, глядя в миндальные глаза недоеденного поросенка. Во всех отношениях миндальные — из двух орешков миндаля.

— Вам пора, Гель, — сказала баронесса, будто спохватившись. — Вам пора спать. Завтра с утра занятия.

Я видел, как передернуло мальчишку — но он нашел в себе силы вежливо кивнуть. Поднялся со стула, поцеловал бледную руку матери, поклонился мне и удалился в сопровождении лакея.

В зале воцарилась тишина. Бесшумно подрагивали язычки свечей — где-то под гобеленами прятались потайные двери, оттуда тянуло сквозняком. Слуги — их осталось двое — замерли за спинками кресел. Баронесса молча страдала. Я методично опустошал блюдце с ломтиками вареной моркови.

Роса. Лопухи. Легкая, как ручеек, черная зверька. Стелящийся над землей шлейф — манящий запах…

Рука барона на талии, подчеркнутой широким мужским ремнем. Дразнящий смех…

Я ревную, понял я, и это открытие было как удар розги.

Еще два дня назад самовлюбленная госпожа Шанталья была мне совершенно безразлична! Почти безразлична, скажем так. С какой стати я должен менять свое к ней отношение? Только потому, что однажды ей вздумалось поиграть со мной?!

Баронесса маленькими глотками цедила вино — белое и прозрачное, как она сама. Я понял, что испытываю к этой женщине отвращение. Ил…

Ил!

Дело не в Шанталье, сказало мое чувство справедливости, и его ровный голос на секунду перекрыл внутренний рев возмущения. Дело не в женщине. Дело в том, что Ил — мой друг. Пусть не такой уж близкий, пусть приятель… Но он друг моего детства! Ради него, ради его просьбы, я навлек на себя неприятности! И теперь он, этот друг, на моих глазах соблазняет мою женщину!

Не важно, что на самом деле она вовсе не моя. Не важно, что Ора, скорее всего, «играет». А важно то, что меня, Хорта зи Табора, здесь собираются держать за дурака!

Я огляделся. Во всем огромном зале не было никого, кроме нас с баронессой да двух лакеев.

— Пошли вон, — сказал я, добавив в свои слова толику магической убедительности.

Привычно согнувшись в поклоне, слуги удалились. Баронесса, удивленная и напуганная, воззрилась на меня своими прозрачными рыбьими глазками:

— Господин зи Табор…

Она была податлива, как мокрый снег. У нее давно уже не было собственной воли.

— Дорогая, — пробормотал я, глядя в водянистые глаза. — Вы пылаете страстью. Вы горите. Вы моя. Я ваш. Я вас люблю. Давно. Сейчас. Вы томитесь. Вы хотите ласки — я дам вам ласку… Скорее!

Глаза ее почти сразу потеряли осмысленное выражение. Черты лица оплыли, как оплывает свечка. В моих руках оказалась обмякшая кукла; забросив ее на плечо, я безошибочно отыскал потайную дверь.

…Вероятно, это был запасной альков — тот самый, где Ил де Ятер предавался незаконным утехам. Я сгрузил баронессу на широкое ложе; стояла полная темнота, моя жертва была слепа, в то время как я ее прекрасно видел. В коричневатых тонах ночного зрения моя добыча представлялась немногим симпатичнее, чем при свете.