Девичьи игрушки - Владимир Лещенко

Разве только вот шрам на шее, будто пытались ему голову срезать. Не срубить, а именно срезать ножом…

– Ян Подкова, шляхтич добжинского староства, герб Турья Голова, – четко и привычно отрапортовал гость. – Сотник на службе пана Глуховского.

Чуть удивился маршалок.

Поморянин на службе подольского шляхтича? Не далеко ли залетел?

– Сотник, значит, – спокойно молвил Балицкий. – А это, стало быть, сотня твоя?

– Точно так, пан Юрий.

– Извини, пан Подкова, откуда ты меня знаешь? – поинтересовался Юрий. – Нам ведь встречаться не доводилось.

И ощутил спиной, как напряглись гайдуки.

– Верно, не имел прежде чести, – спокойно улыбнулся сотник. – Да только вот не раз приходилось слышать о тебе. И от пана Глуховского, и от людей его.

Заметив недоверие на лице маршалка, сотник вскинулся.

– Да ты, никак, пан, не веришь мне? Ну так вот. – Он вынул из сумки на поясе свиток, старательно завернутый в ткань. – Вот и письмо от пана Глуховского, и грамота – взгляни.

– Не обижайся, пане сотник, но пусть люди твои тут пока останутся, а ты со мной проедешь до князя – ему все и скажешь, и покажешь, – известил приезжего Балицкий, чувствуя, однако, некоторую неловкость.

Как бы то ни было, оскорблять брата-шляхтича недоверием было неприятно.

– Хорошо ж у вас встречают гостей, – обронил Подкова.

Не с обидой, с грустной насмешкой даже.

– Прости уж. На прошлой неделе на хутор к Коринским вот так же приехали люди, будто бы от хозяина, да и порезали всех, до младенцев в люльке. Один лишь войт уцелел случайно, – пояснил зачем-то Балицкий, хотя по положению своему – человека, что княжьим доверием поставлен, – и не обязан был.

– Твоя воля, – согласился сотник. – Эй, братья, давайте коней расседлывайте, отдыхайте…

Между тем, говоря с нежданным гостем, пан Юрий не переставал изучать внимательным взором вооруженных пришельцев.

Как известно, сотня – это не значит ровно сотня молодцов с саблями.

В ней может и пятьдесят душ с трудом набираться, вместе с маркитанткой и кашеваром, а может и под триста человек.

В этой, на взгляд пана Юрия, было как раз столько, только надо, – где-то полтораста.

Люди явно не первый день в походе. Усталые кони, грязная, запыленная одежда, серые, заросшие лица.

Маршалок невольно покачал головой: у князя Остророжского при каждой сотне имелся цирюльник, что непрерывно (и задаром!) брил гайдуков да шляхтичей, чтобы выглядели пристойно, а не как бродяги какие. (Видать, этот пан Ян про цирюльника забыл. А может, тот как-нибудь потерялся в дороге.)

По большей части то были литвины, хотя имелось немало и казаков, да и прочего разного народу хватало. Позади на мелких коньках ехали пять или шесть татар, с сагайдаками за спиной.

Оружие у всех доброе, исправное – редкий не имел пищали, а то и пистоля. У многих приторочены к седлам латы и шлемы.

С невольным уважением Балицкий поглядел на Подкову – что-что, а службу он понимает, и видно: червонцы, выданные паном Глуховским на вербовку людей, не пропил в корчме – набрал хороших бойцов, а не шваль всякую.

Но все ж взять с собой позволил лишь двоих – белобрысых литвинов, похожих друг на друга как братья. С одного взгляда оценил их маршалок. Мелкие люди, название одно, что шляхта. Все имущество – хутор в три, хорошо, если пять дворов. Бывает, что и пашут, и молотят наравне с холопами. (Чего настоящий шляхтич с коронных земель делать не станет, даже если живот к хребту с голоду прилипнет.)

Они вошли в княжьи покои.

Стефан Остророжский сидел на постели, и пан Балицкий мысленно вздохнул, глядя на его осунувшееся, пожелтевшее лицо и полотняный бинт на ноге, чуть уже набухший кровью.

Тем не менее, князь сумел встать при появлении гостей и поприветствовать Подкову.

Внимательно князь прочел письма и грамоты шляхтича.

И у Балицкого отлегло почему-то от сердца, когда по лицу суверена своего понял – все в порядке. И печать подпись родственника подлинные.

– Ну что ж, – кивнул наконец Остророжский. – Грех был бы не помочь родственнику, а уж вдвойне – заставить достойных шляхтичей ночевать в чистом поле. Пан Юрий размести людей. А для благородных гостей и офицеров будет пир сегодня. Надеюсь, смогу его посетить да составить компанию братьям-шляхтичам.

Подкова молча поклонился, прижав ладонь к сердцу.

– Не держи на меня зла, пан Ян, – попросил маршалок, когда они уже вышли во двор. – Сам же знаешь, что творится в крае нашем. Только вот хат свободных, почитай, и нет – народу набежало в Остророг преизрядно. Людей твоих мы в новой конюшне устроим. Не обидишься, твоя милость?

– Что ты, пан Юрий, – усмехнулся Подкова. – Мы уж дней десять как под крышей не ночевали. Какие обиды?

– Вот и славно! – И добавил, уже обращаясь к шляхтичам Подковы: – Прошу, панове, в дом – выпить и грех забыть, чтоб он в вине утонул. Только особо не пейте, пир еще впереди.

– О том не беспокойся, пан Юрий, – подкрутил ус Подкова. – В моей сотне всякий знает, сколько может выпить. А какие от малой чарки с ног валятся, тех я и не беру.

Он рассмеялся, и следом рассмеялся Балицкий, старясь смехом заглушить смутное беспокойство.

Не прошло и получаса, как уже начал готовиться пир.

Забегали слуги, и главный кухарь уже кричал запыхавшейся челяди:

– Петро, живо, коли кабанов. Гусей в печь, да поболе. Живо, чтоб вас…

Слуги суматошливо уставляли стол флягами, штофами, жбанами, в то время как втянувшаяся за ворота сотня поила коней да размещалась в конюшне…

А забавно даже. Люди будут в конюшне, а скакуны – под открытым небом.

На пир, что к вечеру случился, пришло от пана Яна человек тридцать. Как это обычно в войске польском водится – на пять простолюдинов один благородный.

Но куда больше пришло местных шляхтичей – и придворных, и просто отирающихся за стенами Остророга в эти смутные дни.

Шли обычные разговоры – об охоте, о паннах. А маршалок нет-нет, да и оглянется на сотника да на людей его, знай себе потребляющих княжье угощение.

И что-то нехорошее ворочалось в его неробкой душе.

Шляхтичи как шляхтичи, мало ли их в Речи Посполитой, мелких да безродных, загоновых да застенковых, у которых, как говорят, кроме сабли и кунтуша – один лишь х… да душа.

Но все ж…

Да, вот не вовремя эту сотню черт принес!

Рядом с Подковой сидел немец. Балицкий, и не спрашивая, то узнал. Немец, он и есть немец.

Правда, не похожий на тех немцев, что видел пан Юрий на той долгой войне – там все больше чернявые усачи да рыжебородые крепыши попадались.