Обретение мудрости - Дэйв Дункан

— Ну, старик?

Хонакура посмотрел на него без какого-либо выражения на лице.

— У этого молодого человека голова словно кокосовый орех. Никогда не встречал головы крепче. Но теперь до него дошло.

— Большое тебе спасибо, жрец.

Мутные глаза старика, казалось, внезапно вспыхнули.

— Я это сделал не ради тебя. Ты презренный безумец.

Старик ушел.

Уолли вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

Телка сидела на одном из сундуков у дальней стены, тупо глядя в пространство. Ннанджи стоял посреди помещения, очень бледный… юный, обиженный и уязвимый. Он все еще держал ножны с седьмым мечом, с болтавшимися ремнями и пряжками перевязи. Уолли подошел к нему. Он собирался что-то сказать, но какое-то мгновение мог лишь смотреть на странно пришибленный взгляд бесцветных глаз Ннанджи.

— Боги жестоки, милорд брат.

— Ннанджи…

— Я не мог бы этого сделать.

Это было абсурдно. «Я не мог бы проявить подобную трусость, и потому у тебя больше смелости, чем у меня?» Несомненно, что-то из извращенной логики Хонакуры.

— Ннанджи, прости меня.

Ннанджи грустно покачал головой.

— Боги жестоки. «Когда низко пасть придется»? Старик объяснил, что тебе пришлось страдать, брат… но я не мог бы этого сделать. Даже ради Самой Богини.

У него был такой вид, словно он хотел утешить Уолли, заключив его в объятия.

— О… О, проклятье! — Небольшая уловка могла бы извинить поведение Уолли в глазах Ннанджи, но это была ложь. Он не мог спрятаться за подобным обманом, как бы позорна ни была правда. — Я не думал о загадке. Мне даже в голову это не пришло. Я полз, потому что не хотел умирать.

Ннанджи закрыл глаза и содрогнулся.

— В моем мире это был бы достойный выход. — Уолли никак не смог бы примирить две культуры, слишком разным был в них способ мышления. Но он должен был попытаться — попытаться показать Ннанджи, что его поступок не был для него самого столь ужасен. — Я нарушил закон. Я понес наказание. Видишь ли, это не повредило никому, кроме меня. Думаю, это лучше, нежели смерть. Я говорил тебе, что делаю в этом мире все, что в моих силах… но я тебя предупреждал. Я сказал, что я не настоящий воин.

— Уф! — Ннанджи тряхнул головой, словно проясняя мысли, и отвернулся, пряча лицо. — Но боги, вероятно, знали, что ты поступишь именно так.

— Полагаю, да. Возможно, мне следовало прыгнуть. Возможно, она позволила бы мне… вернуться невредимым. — Для понятия «плавать» подходящего слова не нашлось.

Время тянулось медленно. С пристани доносился шум толпы.

— Я предупреждал тебя, Ннанджи. Тогда, в первый день, когда мы сидели на стене в храмовом саду…

— «Я не из тех героев, о которых говорится в эпосах». Я помню.

— Я не могу освободить тебя от четвертой клятвы. Она необратима. Но вторая утратила силу, если именно этого тебе хочется. Мы остаемся братьями по клятве, но мы можем никогда больше не встречаться. В следующем порту ты можешь уйти.

Ннанджи повернулся и распрямил худые плечи.

— Нет. У меня тоже есть своя роль. Старик все еще так считает. Я остаюсь. — Он протянул Уолли его заколку.

Удивленный и довольный, Уолли взял ее и воткнул в волосы.

— Может быть, это не очень надолго. Маленький бог предупреждал меня: наказание за ошибку — смерть, или еще хуже. Хонакура, возможно, ошибается относительно загадки. Возможно, я все испортил. Так что, может быть, это ненадолго.

Ннанджи судорожно сглотнул.

— Хуже? Ты уже был наказан, брат. Может быть, и нет… И это и моя вина, брат!

— Никогда! Что ты имеешь в виду?

— Ты просил меня предупредить тебя, когда ты будешь совершать ошибку. Когда ты снял свой меч…

— Ты меня предупредил. Я пренебрег твоим предупреждением.

Ннанджи вытащил седьмой меч.

Сердце Уолли замерло, а затем забилось чуть быстрее обычного. Он был не вооружен. К Ннанджи с обнаженным мечом в руке следовало относиться весьма осторожно.

— Я мог бы остановить тебя, брат, — мягко сказал он.

Уолли промолчал. В полумраке рубки свет отражался от смертоносного лезвия, которым Ннанджи поводил из стороны в сторону, задумчиво глядя на него.

— Я должен был тебя остановить. Но ты был Ее посланником.

Был? С одним сегодня определенно было покончено — Ннанджи был грубым образом излечен от поклонения перед героем.

Потом он взглянул на Уолли и заставил себя слабо улыбнуться — улыбка получилась скорее кривой, чем радостной.

— Был и есть, — сказал он. — Ее посланником, я имею в виду. — Он протянул ему ножны и перевязь. Меч он оставил у себя.

С нарастающей тревогой Уолли взял перевязь и начал ее застегивать, думая о том, что сейчас происходит под этой рыжей шевелюрой.

— Надеюсь, что я им являюсь до сих пор. Но сегодня я не чувствую себя героем.

Ннанджи снова посмотрел на меч в своей руке, глядя на игру света на сапфире, серебре и стали клинка.

— Помнишь последнее, что сказал Бриу, милорд брат?

— Нет.

— Самое последнее. Он сказал: «Полагаю, мы должны продолжать пытаться делать, как лучше».

Возможно, Ннанджи сожалел о том, что поменял наставника.

Нет; он расчетливо посмотрел на Уолли, а затем опустился на колено. Держа седьмой меч в обеих руках, он торжественно произнес:

— Живи с ним. Носи его и служи Ей. Умри с ним в руках.

Это был ритуал посвящения. Сутры требовали его для первого меча новичка, но воины применяли его к любому новому клинку. Ннанджи воспользовался им для повторного посвящения — обновления, возрождения Шонсу. Но это также означало дружбу, поскольку когда воин получал новый меч, он просил своего лучшего друга, чтобы тот вручил ему его. Так что это означало прощение и примирение, торжественную присягу и новое начало. Это означало: «Будь отныне воином». Оно было полно юношеского воинского романтизма, типичного для Ннанджи, и казавшегося сейчас удивительно уместным.

Злясь на возникший в горле комок, Уолли произнес ответ:

— Да будет он моей честью и моей гордостью.

Он взял меч и улыбнулся Ннанджи, который поднялся с земли.

— Спасибо тебе, брат. Постараюсь сделать все, что смогу.

Ннанджи не улыбнулся в ответ, лишь тихо сказал:

— Я тоже.

Оба резко обернулись на звук открывающейся двери.

— Господин! — поспешно сказала Джия. — Корабль вот-вот отойдет. А новичка Катанджи на борту нет.

— Ннанджи был уже почти у двери, когда пальцы Уолли сомкнулись у него на плече, словно челюсти льва.