Ну, понеслось! - Елена Янук

Момент, пока он обдумывал мои слова, я использовала, чтобы добавить Маришке чаю.

– Я вот сижу и не могу понять, с чего ты такая дерзкая? То ли глупая совсем, то ли наглая, то ли что-то имеешь в рукаве? – цинично меня оглядывая, насмешливо ответил этот «не чета прочим».

Маришка, с интересом слушавшая нас, вела себя как взрослая, тихо. Я, отставив заварочный чайник, продолжила:

– Классику читать надо. Достоевский как раз о тебе написал. Был один такой тип, как ты, Раскольниковым звали. Да-да, он еще плохо кончил, – ерничала я, при этом элегантно снимая кусочек сосиски с кончика вилки.

Он в ответ одарил меня высокомерной улыбкой. Я автоматически отметила ровные белые зубы, бронзовый загар. Не люблю красивых и подлых. Я люблю надежных и умных, как там у Сенеки о красивых кораблях…

Но похититель вернул меня к нашей беседе.

– Я закончу хорошо, не сомневайся, Тео мне все на блюдечке выложит, – заверил красавец.

В ответ я процитировала фразу из «Преступления и наказания»:

– «Обыкновенные люди должны жить в послушании и не имеют права переступать закона, потому что они, видите ли, обыкновенные. А необыкновенные имеют право делать всякие преступления и всячески преступать закон, собственно потому, что они необыкновенные».

Пока он пытался обдумать мои слова, видно давно классиков не читал, я желчно вставила:

– Те, в семнадцатом другие, в сорок первом тоже, были уверены, что кончат хорошо, что служение великой идее освобождает их от общепринятых норм, оправдывает убийства и насилие, тем более над тварями дрожащими, людским муравейником, или как сейчас говорят, быдлом, к которому принадлежит основная масса людей.

– Вздор. – Он насмешливо улыбнулся и, поменяв позу, вальяжно расселся в кресле. Попивал чаек, качая ногой в черной туфле с длинным носом. – Я всего лишь отстаиваю справедливость и свободу, выражаясь твоими же терминами. И не надо мне петь о слезках ребенка, – цинично закончил он.

– Почему? Потому что ваш калибр помельче? – дерзко усмехнулась я. – Вы ведь себя считаете право имеющим.

И нагло продолжила, игнорируя его раздражение:

– Или на самом деле думаете, что первым открыли закон: «Кто крепок и силен духом, тот над людьми и властелин. Кто много посмеет, тот у них и прав. Кто на большее может плюнуть, тот у них и законодатель, а кто больше всех может посметь, тот и всех правее. Так доселе велось и так всегда будет», – процитировала я Достоевского.

– Ну и сравнение. Я прямо не знаю, чувствовать себя польщенным или разгневанным, – с сарказмом усмехнулся надменный тип. Но тут же прекратил улыбаться, резко приподнялся и, прищурившись, язвительно высказал:

– Интересно, что было бы, предложи я тебе, такой правильной, выбор, кого отпустить, тебя или ее, – и он глазами показал в сторону затихшей девочки.

Я тут же уловила исходившие от него самодовольство и высокомерие, которые после последних слов только усилились. Он на самом деле решил, что мой выбор настолько предсказуем, что я выберу себя?

– А если скажу, освободи девочку, ты ее отпустишь? – не верилось, но все же я попыталась.

Негодяи всех меряют по себе, это понятно, но как было бы хорошо, если бы он отпустил ребенка.

– А кому ты нужна? – Он рассмеялся и взял бутерброд.

Меня это даже не оскорбило. Когда нечем ответить, в ход идут вариации на тему «сам дурак» с обязательным унижением.

Похититель, прожевав, продолжил:

– Интересно, если выбирать между твоей жизнью и этим ребенком, ты тоже так благородно будешь его защищать или предложишь отпустить?

Уверенность в своей подленькой правоте такая непрошибаемая, мол, в этом случае и ты предашь. Что я, не знаю, что ты никого, кроме себя, защищать не будешь? Я на такое отвечать не стала. Переубедить можно только делами, но не провоцировать же его на причинение вреда ребенку.

Долив себе чай, я наконец ответила:

– Если, чтобы помочь кому-то, нужно похитить ребенка, то такой человек расписывается в своей немощи. – Я скорчила уничижительную гримасу, да и тон был ироничным.

Зачем я это делала?

Просто мне все это чертовски надоело, и я готова была вызвать огонь на себя. Не нужна так не нужна… А еще меня раздражали его попытки сделать вид, что он нормальный и просто вынужден кого-то похищать, оправдывая преступление благими намерениями.

Он раздраженно ответил:

– Бабский истеричный бред!

– Ну конечно, я разве могу сравниться с настоящим мужиком, прикрывающимся пятилетними девочками.

– Ну ты замахнулась. – Он щелкнул языком. – Я Тео согну, а там посмотрим, кто из нас плохо кончит. Да и твоего еще уломаем. У меня кое-что припасено… сама увидишь.

Я презрительно скривилась. Обещала синица море сжечь!

Вернувшись, мы с Маришкой расположились на диване. Пока я разными голосами рассказывала ей бесконечную сказку почти обо всех обитателях леса, небо стало затягиваться облаками, и заметно похолодало. Если польет дождь, не знаю, как в стрессовой обстановке вынесу непогоду. Я прищурилась, глядя на открытую дверь балкона, затем перевела взгляд на быстро темнеющий горизонт.

Маришка, наблюдая за мной, сказала:

– Хочешь, я убегу домой и скажу Нику, где мы?

Застучали первые капли дождя.

– Да, конечно, убежишь, – улыбнулась я, склонившись к малышке, ласково заворачивая выбившиеся из косички волоски за ушко. – Знаю, мой пушистый кролик, ты, конечно, вернешься домой, но чуть позже.

– Я не кролик, я белка! – звонко захохотала малышка и… спрыгнула с дивана, мелькнув пушистым темно-рыжим хвостом.

Я резко встала, закрыв рот кулаком, шагнула назад, оступилась и шлепнулась на пол… Сидя, крепко зажмурилась, размышляя о чем-то неестественном. Меня затрясло… Нет, видимо это нервное, столько всего испытала.

Я медленно открыла глаза, все еще надеясь, что просто показалось. Затем медленно повернулась и оглядела милую зверюшку с озорными глазками и хвостом, сидевшую на паркете, еще полминуты назад бывшую девочкой пяти лет.

Девочкой пяти лет… пяти лет.

Так. Я шумно выдохнула и закусила губу. Не время сходить с ума, у меня на руках ребенок. Неловко поднимаясь с пола на дрожащих ногах, пояснила «зверьку» охрипшим, прерывающимся голосом:

– Много съела за завтраком, вот ноги и не держат.

Маришка уже вернулась в нормальный вид и сурово натягивала на себя сарафанчик. У меня тряслись руки, так что помочь ей я не смогла. На языке вертелась дюжина вопросов, но грустный взгляд девчушки заставил меня промолчать. Я, стараясь не думать об увиденном, принялась ей рассказывать о великих путешественниках, ловя себя на том, что вещала автоматически, словно читала лекцию. Маришка, сжавшись в уголке дивана, грустно слушала.