В плену пертурбаций - Алан Дин Фостер

Тут Джон-Том понял, что не может больше ни петь, ни играть. Он судорожно сглотнул – оскорбления застряли комом в горле – и попытался вздохнуть. Ему давным-давно не приходилось иметь дело со столь могущественной и безжалостной магией, а уж что касается формы, в которую та облеклась, – с подобным он столкнулся вообще впервые в жизни. Лишь теперь юноша осознал, насколько силен пертурбатор. Что можно противопоставить такой мощи? Что бы спеть, чтоб хоть немного исправить положение? Ведь назначение рок-музыки – поднимать настроение, веселить, бодрить, а никак не повергать в отчаяние.

Подожди-ка! Существует же разновидность рока, которая представляет собой музыкальный протест против любой власти, против всех и всяческих традиций. Юноша кое-как ухитрился встать на ноги. Да, все остальное здесь не годится. С кого начнем? «Оксо», «Секс Пистолз», «Дэд Кеннедис», «Блэк Флэг» или что-нибудь поновее? Поджилки у Джон-Тома по-прежнему тряслись, однако мало-помалу к нему возвращалась уверенность в собственных силах.

Как вскоре выяснилось, он сделал правильный выбор. Мадж зажал уши, физиономия Клотагорба выразила удивление, смешанное с отвращением. Что ж, значит, все в порядке, значит, он поет именно то, что нужно! Как и всякий более-менее сносный панк-рокер, Джон-Том прилагал максимум усилий, чтобы оскорбить своих слушателей.

– Ну как? – спросил очередной голос. Джон-Тому показалось, что прутья невидимой клетки сжимаются и свободного пространства остается все-меньше и меньше. Он пошатнулся, но не упал.

– Осторожнее, – посоветовал кто-то из незримых наблюдателей. – Он может быть опасен.

– Кто, он? Не смеши меня! Это же овечка в овечьей же шкуре!

– Поет так, будто его заставляют из-под палки.

Джон-Том вновь попятился. Каждое оскорбление било точно в цель, обрушивалось на него, как и положено любому мало-мальски стоящему оскорблению, подобно удару тяжеленной кувалды. Он чувствовал себя боксером, который ведет бой продолжительностью в пятнадцать раундов.

Руки юноши словно прилипли к дуаре, однако он продолжал петь, ибо ничего иного ему не оставалось. Некая сила упорно оттесняла его назад.

«Мои оскорбления чересчур прямолинейны, – подумалось Джон-Тому, – вот почему они не очень эффективны». Выражениям, которые слетали с уст юноши, и вправду не хватало некой непристойной изысканности. Он как бы превратился в вооруженного топором варвара, которому противостоит с полдюжины быстрых как молния фехтовальщиков. Если бы только он смог нанести один-единственный приличный музыкальный удар, то наверняка бы сокрушил треклятую клетку! Но поток оскорблений, что изрекали обладатели насмешливых голосов, по-прежнему не иссякал, и Джон-Том чувствовал, что потихоньку проигрывает. Колкость там, язвительное замечание насчет телосложения сям, весьма нелестная характеристика всего рода Меривезеров – голоса упреждали буквально каждую фразу юноши.

– Он туп, – утверждал один голос, – туп, как валенок. Ему пришлось изрядно потрудиться, чтобы стать тем, кем он стал, но такие штучки не проходят бесследно.

Джон-Том вновь рухнул на колени.

– Ну, не настолько все плохо, – возразил другой. – В конце концов, он, похоже, знает целых два аккорда.

Джон-Том повалился на спину. Он все еще пытался играть, все еще пробовал петь, но понял вдруг, что задыхается. Он увидел над собой встревоженные лица друзей.

– Передохни чуток, приятель, – Мадж посмотрел на Клотагорба. – Сотворите что-нибудь этакое, ваше чародейство. Он совсем выдохся.

– Я никогда раньше не встречался с подобным искажением реальности.

Поэтому мне трудно даже предположить, что тут можно сделать.

– Ну, я-то знаю, что делать! – воскликнул Мадж, вырывая из ослабевших рук Джон-Тома дуару.

– Подожди! – Юноша хотел было сесть, но не смог. – Подожди, Мадж!

Ты же не умеешь!

– Парень, тут не нужны ни чаропения, – отозвался выдр, – ни ваша распрекрасная магия.

Маджу приходилось нелегко, ибо дуара была высотой почти с него, однако выдр все же умудрился поставить инструмент перед собой и провел лапой по струнам. Раздались надрывные звуки, сильнее всего походившие на череду душераздирающих воплей.

– Это не музыка, – фыркнула Дормас.

– Ну уж нет, милашка, извини-подвинься. Я сам соображу, что к чему.

– Он что, собирается петь? – осведомился первый голос.

– Ну да, – подтвердил второй. – И ведать не ведает, бедняжка, что сядет в такую лужу, из которой уже не вылезет.

– Неужели? – высокомерно справился Мадж. – Ну ладно, слушайте, вы, грязные, вонючие, пердолбанутые задницы!

Он запел. Голос выдра примерно соответствовал аккомпанементу – и то и другое было просто ужасно. Однако значение имела не столько музыка, сколько, если можно так выразиться, текст. Пускай Джон-Том именовался чаропевцем, а Клотагорб – волшебником; когда речь заходила о ругательствах, оба они были сущими младенцами по сравнению с Маджем.

Лагерь захлестнула некая незримая волна. Содрогнулся сам воздух.

Джон-Том ощутил, что может дышать, и медленно сел. Боль, от которой раскалывалась голова, начала постепенно сникать. Голоса продолжали отпускать гнусные шуточки, но юноше почудилось, что в них проскальзывает растерянность.

– Какой слог! Неподражаемо!

– Не вздумай подражать, а то запачкаешься.

– И это все, на что вы способны? – прорычал Мадж. – Тоже мне, оскорбления! Слушайте дальше, дерьмо собачье!

Джон-Том обнаружил вдруг, что может встать. Он непрерывно моргал – вовсе не от оскорблений, которые, казалось, кишмя кишели в воздухе, а от жалобных звуков, срывающихся со струн дуары. Мадж, должно быть, учился когда-то играть на лире или каком-либо ином струнном инструменте, однако то, что он вытворял с дуарой, не снилось юноше даже в кошмарных снах. Тем не менее, хотя аккорды, которые брал выдр, относились к музыке точно так же, как бриллианты – к предметам первой необходимости, Маджу, похоже, удалось добиться определенного успеха.

– Пускай ваш хозяин разбогатеет, – пел выдр. – Пускай он станет знаменитым на весь мир, а потом узнает, что заболел неизлечимой болезнью.

Задул ветер, над кострищем взметнулся облаком пепел. То была последняя попытка справиться с путешественниками, и она окончилась неудачей. Мадж устремился к деревьям с таким видом, словно гнал удирающего во все лопатки врага – что он, впрочем, и делал.

– Давай, давай, – подначил его дрожащий голосок, тщетно старающийся вернуть себе былую надменность, – расскажи нам все, что знаешь. Пяти минут тебе достаточно?

– Я расскажу все, что знаем мы оба, – откликнулся Мадж, – и уложусь в две минуты!

– Если ты не замолчишь, – простонал голос, – я повешу тебя на первом же дереве.

– А если запоешь ты, – отпарировал Мадж, – я сам повешусь, лишь бы не слышать твоего мяуканья.