Корень мандрагоры - Евгений Немец

Находились в окружении Белки и более практичные девушки — эти понимали выгоду от общения со столь обеспеченной сокурсницей и охотно набивались в подруги. Но Белка была далеко не глупа, и если к завистливым особам была безразлична, то к подхалимкам относилась с презрением. Стоит ли говорить, что моя милая Белочка куда лучше ладила с мужчинами — от них она по крайней мере знала, чего ожидать, но поскольку мужские желания, как правило, не отличались разнообразием, то и мужчин Белка не пускала ближе определенной дистанции — где-то глубоко внутри ее детской пугливой души был обустроен темный чуланчик, в который она могла в любой момент улизнуть, и больше никто в целом мире не имел возможность туда пробраться. В сущности, Белка была очень одиноким человеком, а я, наивный, полагал, что в состоянии это исправить. Я был уверен, что достаточно дать ей любовь, заботу и верность, убедить ее в искренности и глубине намерений, и Белкино одиночество рассыплется прахом. Тогда еще я не догадывался, что одиночество — это как раковая опухоль. Если не начать лечить эту напасть своевременно, потом уже делать чтото бессмысленно, рано или поздно оно сожрет человека полностью. Одиночество же Белки еще в детстве стало хроническим и в юности только прогрессировало.

Три месяца спустя я познакомил Белку с матерью. К тому времени мы практически жили вместе. Четыре-пять дней в неделю она оставалась у меня. Я уже готов был снять квартиру, но Белка не соглашалась. Она говорила, что я очень занят, ведь после учебы мне надо ехать на работу, и ей было бы скучно сидеть одной в пустой квартире, дожидаясь моего возвращения. Я находил ее довод не лишенным смысла, но все же ощущал смутную тревогу, потому что видел: Белка не привязывалась ко мне так сильно, как бы мне хотелось. И вроде бы все было складно, никаких ссор или даже банальных недопониманий, и все-таки что-то не состыковывалось, какой-то пазл не находил себе места в картине наших отношений. Шестым чувством я ощущал некую дисгармонию, какую-то тень напряжения, но во мне бурлила древняя сила притяжения к женщине, и я думал, что эта сила способна зажечь в объекте моей страсти такой же огонь. Я чувствовал и понимал, что нужен ей, но потребность в человеке — это еще не любовь. Что именно толкало Белку ко мне, оставалось для меня загадкой.

— Конечно, я тебя люблю, дурачок, — говорила она и пахла малиной — ароматом беспечности, и я знал, что этим словам не стоит доверять.

Белка не относилась к слову «любовь» серьезно. Наверное, именно поэтому я и решил познакомить ее с матерью — связать нас еще одной тоненькой ниткой чего-то общего. Я думал, что если нитей будет достаточно, они сплетутся в канат, который будет непросто порвать.

Я позвонил маме и переполошил ее сообщением, что собираюсь познакомить ее с «девушкой моей мечты».

— О, господи!.. Мальчик мой!.. — воскликнула мама на другом конце провода.

До намеченной встречи оставалось три дня, и я был уверен, что за это время мама превратит квартиру в декорации к постановке «Ужин в средневековом замке». О нашем визите я предупредил ее заранее, иначе она бы мне не простила, что я не оставил ей время на подготовку.

Белка немного нервничала и делала вялые попытки отказаться, но я ободрял ее шутками, так что в конце концов она успокоилась. В субботу во второй половине дня мы отправились в мой отчий дом.

Двери открылись, я сделал шаг в сторону, дабы не загораживать собой всполохи медного солнца, мамин взор едва по мне скользнул и в восхищении замер на гостье. Белка смущенно улыбалась и трогательно так, словно младенца, прижимала к груди бутылку мартини.

— Ах, какая милая девочка!.. — выдохнула мама и сложила ладони вместе, будто собиралась молиться, но при всей театральности жеста в нем не чувствовалось фальши.

Смущения в улыбке Белки как не бывало, она шагнула вперед и протянула маме бутылку.

— Здравствуйте. Это вам.

— Ой, спасибо! Входите, входите же! Сынок, чего же на пороге-то!

В тот момент я понял, что никаких недоразумений не предвидится. Не было напряжения, не было даже намека на скованность. Словно женщины познакомились не минуту назад, но знали друг друга много лет и теперь встретились после долгой разлуки.

Мама водила Белку по квартире, держа ее под руку, показывала комнату за комнатой, демонстрировала наиважнейший реквизит: фотоальбомы, мои детские карандашные рисунки, грамоты за успеваемость etc; усаживала Белку рядом с собой, много и увлеченно говорила, вкладывая в речь всю гамму переживаний, на которую только была способна, и сопровождая слова выразительными жестами. Белка живо на все реагировала, смотрела на маму распахнутыми глазами, в которых искрилось салатовое удивление; чего-то уточняла, переспрашивала, изображая неподдельный интерес, понимающе улыбалась или складывала губки в восхищенную букву «о», а то и вовсе заливаясь звонким беззаботным смехом, который я так обожал. Я смотрел на них и понимал, что мама наконец обрела своего идеального зрителя. Причем ей больше не надо было играть что-то посредственное и банальное, вроде сцен надуманной ревности или непослушания сына, достаточно было вытащить на помост собственную жизнь. Мама играла саму себя и получала стопроцентный зрительский отклик — признательность Белки. С момента смерти отца и даже раньше, когда его положили в больницу, я не помнил случая, чтобы мама была настолько воодушевлена.

Все. Я бы мог незаметно улизнуть, и никто бы на это не обратил внимания. В данный момент времени во мне не было потребности, и меня это радовало и умиляло. Я так и сделал — тихонько смылся на кухню. В холодильнике обнаружил бутылку коньяка, которую мама, скорее всего, приготовила для этого ужина, откупорил ее и принялся ждать, когда хозяйка позовет всех к столу. Это случилось двадцать минут спустя. Мама вдруг вспомнила, что еще немного, и горячее остынет полностью, и увлекла Белку в гостиную.

— Сынок, где же ты?! — услышал я, как будто последние полчаса они меня отчаянно искали и не могли найти.

Стол был сервирован белоснежным японским фарфором и столовым серебром. Изящные стеклянные бокалы с серебряной каемкой стреляли бликами, и было понятно, что отполированы они со знанием дела. Разноцветные салаты, коих было четыре наименования, добавляли натюрморту колорит. Завершал композицию подсвечник о трех свечах, занявший центр стола. Оставалось только догадываться, где мама раздобыла посуду, цена которой — пара моих зарплат, но стоило отдать ей должное — выглядело это потрясающе. Мама готовилась к встрече с принцессой, и принцесса явилась.

Я откупорил бутылку, разлил мартини по бокалам, мама принесла блюдо с запеченной уткой, запах которой еще на кухне сводил меня с ума, мы звякнули бокалами за встречу и знакомство и принялись ужинать. Вернее, принялся я, а женщины по-прежнему были заняты оживленной беседой, изредка отвлекаясь, чтобы сделать глоток мартини или отправить в рот кусочек мяса.

В конце концов с основными блюдами было покончено, потом было покончено с десертом и кофе, я поднялся помочь матери убрать посуду, но Белка сказала мне «сиди», забрала тарелки и убежала на кухню изображать идеальную хозяйку. Белке хотелось произвести на маму впечатление, и это был хороший знак. Через секунду из кухни донесся шум льющейся воды.