Сорные травы - Наталья Шнейдер

– Мария Викторовна, вам что, совсем не страшно?

– Выберемся отсюда – упаду в обморок. Обещаю. И пусть следователи ржут, сколько хотят.

– Зачем вы надо мной смеетесь?

Опа… а парень-то сейчас закатит истерику. Черт.

– Саша… – Я присела напротив, глаза в глаза. – Мы живы. Мы даже невредимы, что вообще чудо. И я не собираюсь похерить это чудо, позволив этим, – я кивнула вниз, – нас обнаружить. Тебе плохо и страшно. Мне тоже. Но я хочу жить, а ты?

Он кивнул.

– Тогда сиди тихо, Студент.

– А вы?

– А я на крышу, посмотрю, что вокруг делается.

На самом деле нужно было припрятать пистолет. Так, чтобы потом забрать, и одновременно так, чтобы полиция не нашла. На крышу я выбралась почти по-пластунски, мало ли, заметят снизу всякие. Всего-то два этажа, все видно. На мое счастье, вокруг бюро росли сорокалетние тополя, шеф рассказывал: аккурат вокруг свежесданного здания высаживали. Густые ветки равно скрывали крышу от наблюдателя с земли и землю от любого, обосновавшегося наверху. И все же рисковать я не стала. Осмотревшись, на четвереньках подползла к водосточной трубе и аккуратно запихала между ней и стеной тугой сверток. Если специально искать не будут, не заметят. А я потом заберу. Жаль просто так пистолет выбрасывать.

Возвращаться обратно на чердак не хотелось: сидеть в темноте, прислушиваться к тому, что происходит внизу, наблюдать за готовым сорваться Студентом. Черт, в конце концов, это я женщина, и это мне полагается биться в истерике, а Сашке – с мужественной мордой меня утешать. Впрочем, так оно, наверное, и к лучшему. Окажись рядом не мальчишка, а сильный мужчина, я бы сейчас точно рыдала горючими слезами, обрадовавшись, что наконец-то можно расслабиться. Адреналин, черт бы его побрал, до сих пор скручивал нутро узлом, а сердце по-прежнему колотилось где-то в горле. Так что хорошо, что рядом именно Сашка. Нельзя расслабляться, пока нельзя.

Внизу завыла сирена, потом послышался скрежет тормозов, крики усилились, и отчетливо запахло какой-то химической дрянью. Сквозь просветы в листве мелькнули темные фигуры в шлемах.

– Кажись, ОМОН приехал, – сказала я, вернувшись на чердак. – Вниз полезем или погодим?

– Погодим.

– Разумно, – я начала откатывать в сторону старые огнетушители. – Саш, ты все детали запомнил?

– Да.

– Вот и отлично.

В люк стукнуло.

– Есть кто живой? – раздалось снизу.

– А вы кто? – поинтересовалась я.

– ОМОН. Спускайтесь. Медленно.

– Мария Викторовна, я первый. Мало ли…

Ну, ступай, рыцарь без страха и упрека. Может, лет через пять и вырастет из тебя что-то путное. И не надо на меня так смотреть, только игр в верного пажа сейчас не хватало для полного счастья.

Я спрыгнула следом, опираясь на поданную руку. Внизу действительно были омоновцы. Ребята оказались жесткими, но не дураками: носом в пол никто укладывать не стал. Просто взяли под белы руки и повели к выходу, не позволяя задержаться, чтобы разглядеть выбитые двери, перевернутые столы, разлетевшиеся документы. Если так обошлись с вещами, то что сделали с людьми? Хорошо, что студенты сегодня не пришли, попали бы ни в чем не повинные дети под раздачу.

Сашка чуть замешкался, переступая через перегородившие коридор тела. Надо же, сам едва жив остался, а этих жалеет. И перешагивать прямо через труп не хочет, была бы возможность – обошел бы, опасливо глядя под ноги. Я шагнула следом, что-то ухватило меня за лодыжку. Подпрыгнула, матюкнувшись, – один из тех, в кого я всадила пулю, оказался жив и просил помощи.

– «Скорая» едет? – поинтересовалась я у омоновцев, выдирая ногу из чужих пальцев.

– Вызвали. А вы ничем не можете помочь?

Иезуитство какое-то: сперва стрелять, потом спасать.

– Я судебный медик. Вскрыть могу, но эта процедура, кажется, несколько преждевременна. Помочь… – я пожала плечами. – Где-то аптечка, кажется, была. Судя по локализации раны – гемопневмоторакс, с шансами гемоперикард. Если вы настаиваете…

Настаивать они не стали: ребята, видать, оказались тертые и знали, что, если не можешь ничего сделать – лучше не трогай и подожди тех, кто сможет.

– Мария Викторовна, а как же клятва Гиппократа? – прошептал Сашка.

– Какая? – поинтересовалась я. – «Клянусь Аполлоном-врачом, Асклепием, Гигиеей и Панакеей и всеми богами и богинями, беря их в свидетели»? Там еще что-то про «не дам абортивного пессария» и «не буду заниматься сечением у страдающих каменной болезнью».

– Ну…

– Тогда не «гиппократа», а «клятва российского врача», – я усмехнулась. – Честно исполнять свой врачебный долг и действовать исключительно в интересах больного, невзирая на пол, расу, национальность… и прочая и прочая. Я и действую… исключительно в интересах больного. Об этом редко говорят, но современная деонтология полагает, что личная неприязнь может повлиять на качество проводимой терапии. А личную неприязнь, я, как понимаешь, испытываю. Аж кушать не могу.

Софистика, софистика, черт бы ее подрал. Эх, Студент… Врачи – не ангелы с нимбом, летящие на крыльях ночи спасать человечество, а присяга не превращает их в роботов. Чем быстрее ты это поймешь, тем лучше для тебя же. Глядишь, не сгоришь до времени, а сгорают все, рано или поздно. Когда-то Вишневский отдал под трибунал подчиненного, отказавшегося оперировать офицера СС. Наверное, я плохой врач, но, окажись на месте того подчиненного, предпочла бы трибунал.

– А… – Парень хотел сказать что-то еще, но тут мы вывернули к открытым дверям секционного зала. Сашка дернулся и резко отвернулся, часто-часто моргая. Я высвободилась из руки держащего меня омоновца и пошла внутрь. Кажется, меня окликнули – неважно. Дверь баррикадировали зря – толпа вынесла окна вместе с сетками. Решеток не было – какой дурак будет грабить судебный морг?

Трупы. Тела, перевернутые столы, разбросанные инструменты. Сброшенный на пол вскрытый труп, органокомплекс валяется рядом. Михалыч с секционным ножом в руке, лица нет, разве что по залитым кровью сединам и узнать. Раскрытые двери хранилища, вытащенные из холодильника обнаженные тела… идиоты, они ж испортятся. Двое коллег, рядом с одним – табуретка с окровавленным углом. Судя по проломленной башке лежащего рядом типа в джинсовой куртке – своего Харона коллега прихватил за компанию. А может, не одного. Санитар. Сверху обнаженный труп – бросили, не глядя. Вадим.

Я опустилась на колени рядом.

– Женщина, не трогайте ничего!

– Глаза хоть закрыть дайте.

– Не трогайте! – мужчина подхватил меня под руку и рывком поднял.

– Пустите! Может, живой кто.

Он только крепче сжал мое предплечье, рядом материализовался второй добрый молодец, ухватив другую руку, так что брыкаться было совершенно бесполезно, и я покорно позволила вывести себя на улицу. Посреди двора валялись вытащенные из здания трупы. Кто-то, видать, забрать хотел, да не донес. И у ворот – свежие, одетые.