Сталь от крови пьяна - Виктория Александрова

Проснувшись, Хельмут обнаружил, что ему было как-то тесно, словно спал он не на лежанке, а в узком сундуке или ящике.

«В гробу», — невесело усмехнулся внутренний голос.

Ну, учитывая, что идёт война… такая ассоциация неудивительна.

Ремешки, придерживающие чулки, сдавили икры ног, отчего те затекли. Странно, что чулки вообще на нём — обычно он спит без них… Несмотря на приближающиеся холода осени, было жарко и душновато. И в целом ощущения были те же, что и в детстве, когда маленькая Хельга, напуганная кошмарами и темнотой, приходила к нему в комнату и они засыпали вместе. Сестра всегда обнимала его во сне, но она всё же была маленькой и лёгкой, а сейчас…

Хельмут открыл глаза и обнаружил рядом с собой спящего Генриха. Вот прямо очень рядом, совсем близко — их лица располагались в считанных сантиметрах друг от друга. Генрих закинул руку на плечо Хельмута и прижался к нему всем телом: лежанка была очень узкой, и если вот так друг к другу не прижиматься и друг за друга не держаться, то можно легко упасть во сне.

Хельмут осознал это не сразу, лишь когда почувствовал, что медленно катится куда-то назад и вниз. Тут же схватился за руку Генриха, ногу инстинктивно закинул на его колени и всё-таки не упал. Правда, Генриха разбудил, но это нестрашно: уже утро, им, пожалуй, и так пора вставать. Если гонец из Штольца прибудет вовремя, то сегодня состоится решающий военный совет, на котором утвердят планы штурма Лейта, а до этого нужно ещё умыться и позавтракать… Ну и переодеться, наверное, тоже.

Генрих зажмурился и нехотя разлепил глаза. И тут же улыбнулся. Пальцы едва заметно погладили плечо Хельмута сквозь ткань рубашки.

— Доброе утро. — Голос друга звучал как-то приглушённо, с хрипотцой.

— Так это был не сон, — отозвался Хельмут.

Он, по правде говоря, не сразу вспомнил, что делает в шатре своего сюзерена, на его лежанке и в его объятиях, но как только увидел лицо Генриха напротив своего… Его тут же окатило с ног до головы приятной волной воспоминаний о вчерашнем вечере, и внутри — в груди и в низу живота — тут же всё отозвалось на эти воспоминания. Где-то в глубине разума мелькнула мысль: всё, что произошло вчера и происходит сейчас, — неправильно и противоестественно. Но Хельмут быстро заглушил эту мысль другой: «Я? Я бы уж точно не стал делать что-то противоестественное!»

Он опрокинул Генриха на спину и навис сверху.

— Ты всех, с кем когда-либо ссорился, прощаешь так же? — усмехнулся Хельмут, проводя пальцами по его щеке и в который раз на мгновение задевая скулу.

— Нет, только тебя, — отозвался он с небывалой теплотой в голосе. — И ничего такого меня ни с кем доселе не связывало, так что…

— Как радостно это слышать. И ты даже не побрезговал?

Генрих поднял бровь в изумлении, и Хельмут звонко рассмеялся.

— Ну, помнишь, ты говорил про заразных шлюх и что я рискую…

— Ох… — Генрих закатил глаза. — Я, конечно, не лекарь, но исходя из того, что я видел… Думаю, ты вполне здоров. — Было не очень понятно, серьёзно он это или шутит. — Сегодня у нас совет, ты помнишь? — вдруг сообщил Генрих после короткой паузы. Опустил взгляд, обнаружил, что шнуровка на воротнике его рубашки порвана, и посмотрел на Хельмута с укором. Тот в долгу не остался.

— Конечно, помню, — парировал он и закатил глаза. — И это не то, что я ожидал услышать от тебя утром после такой… интересной ночи.

— Напомнил на случай, если ты от счастья всё позабыл и решил проваляться здесь со мной весь день, — пожал плечами Генрих. — Вообще я и сам не против, но… у нас тут всё-таки война. Долг зовёт.

Хельмут фыркнул и, будучи выпущенным из объятий, наконец привстал и сел на край лежанки. Свои камзол и плащ, смятые и сваленные в фиолетово-чёрную кучу, он обнаружил в изножье. Ботинки стояли рядом, и возле подошвы одного из них одиноко лежала блестящая застёжка для плаща. Шнуровка на штанах осталась развязанной, а ремень — расстёгнутым, и за это Хельмут был готов от всего сердца возблагодарить Господа, Генриха и Господа в лице Генриха, потому что иначе пряжка бы точно впилась в кожу до боли.

Хельмут сначала обулся, потом оделся — плащ на плечи накидывать не стал, свернул его и перекинул через локоть. Застёжку он бережно поднял, отряхнул и спрятал в карман камзола. Вся одежда измялась и пропиталась тысячей запахов прошедшей ночи, так что не помешает перед советом переодеться и найти одеколон.

— Мне пора, — вздохнул Хельмут. — Увидимся на совете.

— Пообещай не заигрывать со мной при всех, — рассмеялся Генрих. Он наклонился, чтобы зашнуровать немного пыльные чёрные ботинки, потом вдруг резко разогнулся, сжал плечи Хельмута и внимательно посмотрел ему в глаза. — В том числе и взглядом, да, — добавил он уже серьёзнее и оставил короткий поцелуй на его губах.

Хельмуту тут же захотелось большего, и он прижался к Генриху, притянул его к себе, обняв за шею, но тут же ощутил на губах его тёплый палец. Да, конечно, повторять вчерашнее прямо сейчас не очень разумно, но всё же… Что делать, если тело в таком случае отзывается быстрее, чем разум?

— Зайдёшь вечером, после совета, если хочешь, — улыбнулся Генрих.

— Если назначим штурм на завтра, то прямо перед битвой? — изогнул бровь Хельмут, всё ещё не выпуская его из объятий. Заметил на его шее бледно-красный след от поцелуя и довольно ухмыльнулся.

— Обещаю, что не буду драть тебя в зад всю ночь. — Генрих вдруг сделал лицо серьёзным, будто на самом деле хотел совершить нечто подобное, но раз битва, то тогда ладно, тогда его милость лорд Штейнберг дарует величайшее благоволение своему презренному слуге…

— Ловлю на слове, — кивнул Хельмут.

Он вышел из шатра и обнаружил, что снаружи уже совсем рассвело: солнце чуть пригревало, лёгкий ветерок разогнал тонкие, похожие на куски ваты облака, а неподалёку от лагеря, выступая из-под верхушек шатров и палаток, виднелись башни Лейта, захваченного врагом. Хельмут вздохнул. После прошлой ночи идти в бой ему совершенно не хотелось, но, услышав звон стали с тренировочной площадки, где упражнялись рыцари и солдаты, он тут же вспомнил тот азарт, что завлекал его и затуманивал мысли, вспомнил невероятной красоты брызги крови и ту лёгкость, которую ощущаешь всем телом и всей душой, когда твой остро заточенный меч пронзает чью-то мягкую плоть… Это опьяняло сильнее, чем вино или даже виски, и заставляло забыть о риске погибнуть самому.