Лабиринт фараона - Серж Брюссоло

Но все пошло не так, как хотелось главному визирю. Человек, потерявший память, не желал становиться номархом. Он был уверен, что его обманом завлекли в мир живых.

— Я ничего не помню, — жалобно стонал он, — но это еще не все. Вещи вокруг меня ничем не пахнут, а пища и вино безвкусны. Когда я кладу ладонь на какой-либо предмет, я едва чувствую его контуры. Тело мое словно оцепенело. Это доказывает, что я мертв. Вы вытащили меня из спокойного загробного мира, что-то сделали с моим телом, и боги наказывают меня за бегство с полей Иалу. Я стал неприкаянным покойником… Мне нечего делать среди вас…

В первый же день он захотел, чтобы осмотрели его нагое тело, поскольку был убежден, что он мумия, освободившаяся от своих повязок. Заметив шрамы от ударов ножом на животе и груди, он испустил крик ужаса, посчитав их следами вскрытия бальзамировщиков. Дворцовому врачу стоило немалых трудов уверить его, что это следы бывших покушений на его персону. Старик был недоверчив — черта характера, сближавшая его с Анахотепом.

Несмотря на все убеждения, он упрямо продолжал считать себя мумией, вынутой из саркофага. Он стучал по своему истощенному телу изуродованными подагрой пальцами и бормотал:

— Я полый, я это чувствую. Я пустой. У меня больше нет ничего внутри. Из меня все изъяли: мозг, внутренности. Потому-то я ничего не помню, потому-то не чувствую ни голода, ни жажды, ни вкуса, ни запаха. Я мертвец. А у мертвых нет ни воспоминаний, ни чувств. Где мои канопы?[2] Что вы сделали с моими внутренностями?

Когда он начинал так говорить, по его властном тону в нем сразу можно было признать Анахотепа. Но это еще ничего не доказывало, потому что Томак превосходно подражал голосу своего номарха.

Панахемеб пытался объяснить ему его почетную роль в механизме власти, но старик затыкал себе уши.

— Это все для живых, — вопил он. — Это меня не касается. Ваш мир меня не интересует, я хочу вернуться в поля Иалу. Я вас проклинаю — вас и вашу нечестивую медицину, которая отрывает мертвых от великого перехода и заставляет их возвращаться против их воли!

Его стенания становились невыносимыми. Очень быстро слуги разнесли слух о том, что номарх потерял разум. Старика было чрезвычайно трудно усмирить. Он срывал драпировку со стен и разрывал ее на полосы, которыми неумело обматывал себя. Два раза его ловили, когда он разгуливал по дворцу в этом нелепом наряде и искал свой саркофаг. Он впадал в ярость, осыпал ругательствами и угрозами всех, кто встречался на пути.

«Это точно Анахотеп, — думал Панахемеб. — Его характер не так уж сильно изменился. Его безумие могло бы принять и более тяжелую форму».

Безумный правитель — что может быть хуже для народа? Толпа, которая безропотно сносит жестокость и своеволие, не будет долго терпеть правление сумасшедшего. Если все узнают о слабоумии номарха, не миновать бунта.

Приступы неистовства у номарха сменялись подавленностью. Случайно подслушав болтовню слуг, старик узнал о былых «подвигах» Анахотепа и проникся к себе безграничным отвращением.

Панахемеб, желая вывести его из депрессии, решил рассказать ему о шутке, изобретенной номархом, и попытался убедить его в том, что на самом деле он Томак, двойник Анахотепа, и ему, следовательно, не в чем себя упрекать. Подобная новость, казалось, немного приободрила старика.