Дитя погоды - Макото Синкай

Тут мелодично звякнул колокольчик. Где-то я слышал этот звук, и, когда с изумлением вспомнил его, передо мной появился чёрно-белый комок. Он прыгнул на стул, забрался на стол Суги, удобно уселся и взглянул на меня.

— До... Дождик? Как ты вырос!

Это оказался Дождик, мой бывший котёнок. Когда я впервые увидел его в тёмном переулке, он был чуть больше смартфона, теперь же раздался во все стороны, словно сумоист. Сейчас, набрав килограммов пятнадцать веса, он смотрел на меня лениво и хмуро — точь-в-точь Суга. Суга постучал по клавишам, затем вновь поднял голову, и теперь они оба — кот и мужчина — глядели на меня с одинаковым выражением на лице, будто отец и сын. Суга махнул на меня рукой, будто пытаясь прогнать помеху.

— Давай уже, иди. Хоть к ней домой нагрянь, только мне не мешай работать.

Перед тем как покинуть офис, я вежливо попрощался, и сотрудники ответили мне, чтобы приходил ещё. Меня тянуло спросить их, не боятся ли они работать под начальством такого непутёвого гендиректора.

— Эй... — Уже на выходе, когда я протянул руку к дверной ручке, Суга окликнул меня, почти фыркнул и посмотрел мне прямо в глаза. — Мальчик, ты того... Не переживай.

— А?

— О мире. Он изначально был ненормальный, — заявил Суга.

Я вышел из офиса Суги и сел на поезд линии Яманотэ на станции Синдзюку. Сейчас линия Яманотэ представляла собой не кольцо, а скорее букву С: железная дорога огибала территории, затопленные водой. Плавучий автобус доставлял пассажиров со станции Сугамо к станции Готанда, находившихся на её концах. Мне почему-то захотелось сделать крюк, поэтому я сошёл на станции Готанда, перешёл через мост Асабаси и пересел на двухпалубный паром. Вторая палуба представляла собой открытую террасу, несколько пассажиров смотрели на воду. Все, как и я, были в дождевиках.

— Что будем на обед?..

— Говорят, открылась новая кофейня...

— Жду не дождусь пикника в выходные…

До меня долетали обрывки их разговоров. Нити дождя, тонкие и лёгкие, словно шёлк, прошивали воздух и падали в морскую воду. Похоже, на востоке маршрут корабля проходил через квартал некогда жилых домов: из воды выступали крыши. Почему-то они напомнили мне отару овец, заснувших на широком пастбище. Крыши, избавленные от своего долгого предназначения, казались даже отдохнувшими.

— Прибытие на станцию Табата. Станция Табата, — спокойно сообщил диктор, а за стеной дождя показался склон, ведущий к дому Хины.

Я снял дождевик, открыл зонтик и зашагал по дороге, ведущей вверх по склону.

Тем летом я ходил по ней много раз. Справа выстроились цветущие вишнёвые деревья, а по левую руку открывался великолепный вид. Раньше там тянулась железная дорога и толпились здания, но теперь передо мной раскинулся залив, переходивший в Тихий океан. Из воды торчали верхушки зданий, эстакада для синкансэнов нависала над ней, словно длинный мост. Заброшенная бетонная громада будто обрела нового хозяина, когда обросла зеленью и полевыми цветами.

— Когда-то здесь было море... — пробормотал я, глядя на этот пейзаж. — И мир всегда был ненормальный...

Я слышал, как стучит по земле дождь, поют птицы, заводится двигатель плавучего автобуса, вдалеке шумят машины и поезда, и даже улавливал шарканье собственных мокрых кроссовок по земле.

Я вынул из кармана кольцо и внимательно его осмотрел. Серебристое колечко с маленькими крылышками. Что сказать ей, когда я ещё раз с ней увижусь?

— Никто не виноват в том, что мир теперь такой, — пробормотал я.

Наверное, так я ей и скажу? Ведь Токио изначально был ниже уровня моря. А мир остаётся таким же ненормальным, каким всегда и был.

Вдруг с поверхности воды сорвалась в воздух птица, я машинально проследил за ней взглядом и замер, а сердце пропустило удар.

Она была там: стояла на возвышении без зонтика, сложив вместе ладони.

Закрыв глаза, она молилась. Молилась о чём-то под проливным дождём, повернувшись к затонувшему кварталу. Мысленно о чём-то просила.

«Нет, неправда», — вдруг осознал я.

Неправда, всё не так. Мир слетел с катушек вовсе не без нашего участия: это мы его изменили. В то лето, под тем самым небом я сделал свой выбор. Я предпочёл Хину ясному небу. Я променял всеобщее счастье на жизнь Хины. Именно тогда мы пожелали жить, несмотря ни на что, — даже если мир изменится до неузнаваемости.

— Хина! — закричал я.

Она посмотрела на меня. Тут подул сильный ветер. Он поднял в воздух лепестки цветов вишни и закружил их, сорвал капюшон с головы Хины, играя её хвостиками. В глазах девушки слёзы, но вот она расплылась в улыбке, и мир вокруг меня заиграл яркими красками.

— Ходака! — крикнула она.

Я бросил зонтик, и мы побежали друг другу навстречу. Её лицо стремительно приближалось ко мне. Хина подпрыгнула и оказалась в моих объятьях. От сильного толчка я еле удержался на ногах и, сжимая девушку, крутанулся на месте, стараясь не упасть вместе с нею.

Мы стоим лицом друг к другу и, смеясь, пытаемся отдышаться. Хина смотрит на меня своими большими глазами. Взгляд её теперь оказался ниже, чем прежде, и, осознав это, я вдруг понимаю, что это я вырос. А ещё я замечаю, что она одета в школьную форму. Мне приходит в голову, что совсем скоро Хине исполнится восемнадцать лет по-настоящему.

Она вдруг обеспокоенно смотрит на меня и касается пальцем моей щеки:

— Ходака, ты чего? С тобой всё хорошо?

— Что?

— Ты плачешь.

Я осознал, что слёзы, как дождь, льются у меня из глаз.

Откуда в тебе столько благородства? Ты ведь и сама плачешь.

И почему от меня так мало толку? Я ведь сам у тебя хотел спросить, всё ли с тобой хорошо.

Я улыбаюсь Хине, беру её за руку и решительно говорю:

— Хина, мы...

Мы будем жить, даже насквозь промокнув под дождём. Будем жить, даже если мир изменится до неузнаваемости.

— С нами всё будет хорошо.

Хина просияла, словно вдруг солнце осветило её, и капли дождя падали на наши сплетённые пальцы, словно поглаживая их.