Молодые и сильные выживут - Олег Дивов

– Как обычно – ЦРУ и КГБ.

– А если случайно? Ты же сам говорил, у местных теперь в каждой машине рация.

– Так мы подъедем? – с надеждой в голосе спросил Цыган.

Гош почти не колебался.

– Только по-умному, – сказал он.

– Ты с кем говоришь?! – возмутился Цыган. – Я же цыган все-таки… Хоть и бывший.

– Чем выпендриваться, лучше бы воровать научился, – парировал Гош. – Ладно, подкатывай.

Он повесил микрофон на место, перевел радио в «ждущий» режим, закурил и вышел из машины. Безумное одиночество, точившее душу уже несколько часов, постепенно рассасывалось. Только в этот период ожидания Гош понял до конца, насколько же дороги стали ему случайно обретенные друзья.

А еще – что в словах Белого о его привычке манипулировать людьми, не думая о последствиях, очень много правды. Загрузить ответственным заданием несмышленую девчонку и отправить ее почти на верную погибель – это было в его духе. Конечно, Женя сама так и рвалась на дело, мечтая доказать, что ее можно принять в стаю. И конечно, внешне ее поведение свидетельствовало о недюжинной способности ориентироваться в трудных ситуациях. Но Гош должен, обязан был разглядеть, что за этой маской на самом деле стоит всего-навсего остаточная агрессивность человека, пережившего временную амнезию. Желание делать хоть что-нибудь, потому что некуда девать энергию. Та же пружинистая злоба, что еще полгода назад позволила ему самому выстоять, прорваться, выжить. И теперь он, как последняя сволочь, использовал чужой припадок активности, направив его в нужное русло.

Гош размышлял об этом все время, что провел в засаде на кромке леса. Думал, когда маскировал «Паджеро» в кустах. Думал, когда аккуратно укладывал в песок на дороге от города доску с гвоздями. Когда выбирал позицию для стрельбы. Все думал, сопоставлял, анализировал. И пришел к неутешительному выводу. Какая бы там напасть ни обрушилась на Георгия Дымова около года назад, раздавить его, подлеца, она не смогла. Память он, конечно, утратил. Но замашки свои прежние сохранил. Искренний и вполне гуманный интерес к тому, что у человека в голове, – раз. Неуемную страсть копаться в чужих мозгах – два. И совершенно неуправляемую тягу к тому, чтобы эти мозги подчинять себе, – три. Полегоньку, исподтишка, не насилуя, не ломая – но подчинять.

Он готов был как угодно подставить себя, чтобы в конечном итоге завербовать сторонников. Готов был показаться и даже оказаться слабым, подчиненным, сломленным. Или, наоборот, сильным и мужественным, этаким отцом-защитником. Каким угодно – лишь бы его полюбили. Лишь бы готовы стали за него кидаться головой вперед. Туда, куда он попросит.

Гош даже ответ нашел, чем диктовалась такая его манера поведения. Судя по всему, в юности Георгий Дымов был чудовищно, дико, неправдоподобно одинок. Всегда среди людей – и всегда совершенно один. Сам по себе. Как такое могло получиться, он пока не выяснил. Но то, что раньше его по жизни преследовало ощущение собственной брошенности и «никому-не-нужности», он уже понял.

Это знание вряд ли могло пригодиться ему сейчас, когда требовалось в первую очередь действие, а не какая-то там разжижающая волю интеллигентская рефлексия. Но Гош не мог перестать думать. В последние дни озарения следовали цепью, одно за другим. Впору было сойти с ума, ежесекундно подхватывая буквально из воздуха обрывки былых ощущений, кусочки прежних эмоциональных всплесков, картинки минувшего. И чем больше Гош узнавал о своей прошлой жизни, тем меньше ему эта жизнь нравилась. Там не хватало чего-то очень важного.

Может быть, именно того, что он мучительно пытался осознать раньше и элементарно просто вычислил сейчас. Знания о том, что творится внутри, мотивируя поступки и желания. Прежний Гош страшно переживал, что он какой-то не такой, как все. Но и быть «как все» тоже не хотел или не мог. Наверное, именно это неосознаваемое стремление закрепить свою «особенность» и пригнало его в тусовку Знатоков.

Вспомнить бы хоть что-нибудь из личной жизни… Он точно был гетеросексуальный и достаточно востребованный мужчина. Но в памяти всплывали только разрозненные обрывки. А еще – не складывалась общая картина профессионального становления. Тут все было обрезано на уровне четырнадцати-пятнадцати лет. Судя по всему, работа была для Гоша фактором колоссальной эмоциональной значимости.

Поэтому ее и затерло начисто. Как у бедняги Сан Сеича обрубило личные и профессиональные воспоминания на первом же году так называемой «перестройки». То ли Сан Сеич именно в этот год впервые начал жить по-настоящему, то ли, наоборот, перестройка шарахнула его по голове обухом…

Из глубины леса послышался шум мотора. Гош выплюнул сигарету и шагнул к машине. Рация пискнула. Гош включил громкую связь и взял микрофон.

– Кажется, мы на подходе, – сообщил Цыган.

– Я вас уже слышу. Выхожу на дорогу встречать. Увидишь просвет в деревьях – тут же стоп.

– Он там яму выкопал! – рассмеялся куда-то в сторону Цыган. – Западню на Слонопотама!

– Быстро у тебя прогресс идет, – заметил Гош.

– Я по этой книжке читать учился! – фыркнул Цыган. – Кстати, у вас, у русских, очень простая грамматика. Не то что наша.

– Я помню, – неожиданно для себя вспомнил Гош.

– Кто же ты все-таки? – спросил Цыган.

– Без понятия, – честно ответил Гош. – И вообще, у меня такое впечатление, что я совершенно не знал этого человека. Которым был. И понимаешь…

Он не отпустил кнопку передачи, так что если Цыган что-то и понимал, то сказать ему об этом сейчас не мог.

– И понимаешь, – закончил Гош, – мне кажется, что я и знать этого парня совершенно не хочу!

* * *

– Засада, – признал Большой. – А яма где?

Цыган расхохотался.

– Не надо так серьезно, – попросил Гош. – У меня кое-что попроще. Здоровенная доска с гвоздями.

– А как же, если она поедет…

– Не бойся, там и веревка есть, чтобы доску оттащить.

– Стратег! – Цыган хлопнул Гоша по плечу. – Ладно, ты мне лучше расскажи, в какой разведшколе наш язык учил?

– А ты наш – в какой?

– А я тут родился.

– Чего? – изумился Гош. – А-а… Вот как, значит…

– Я в Москве прожил больше чем полжизни, – объяснил Цыган. – В посольстве. Знаешь, Гошка, сволочь ты, конечно, но спасибо тебе все равно.

– Я просто не ведал, что творил, – Гош виновато склонил голову.

– Так и понял. Но кто бы тогда мне помог? Ты не представляешь, я за сутки вспомнил столько… Ладно, не казнись. Тебе еще Костя расскажет, что со мной творилось. Вот тогда слезой и умоешься. А сейчас не надо. Да и тебе, брат, тоже несладко пришлось.

– Я последние дни только и делаю, что вспоминаю, – признался Гош.

Рядом Большой что-то просопел.

– И ты вспомнишь, – успокоил его Цыган.