Ловец человеков - Надежда Попова

Очаг был тоже выложен заново, и довольно умело; прежним остался лишь земляной пол, однако при этом способе отопления деревянный настил был бы опасным излишеством. Бруно ограничился тем, что уложил ряд досок под столом и у постели. Ergo, подвел итог Курт, характер у него въедливый, и когда он не валяет дурака, то – вполне серьезный; не авантюрист. Это не слишком хорошо. Но без предубеждений; это неплохо.

Курт прошагал к дальней стене, где пристроились на двух полках всевозможные горшочки, миски, кувшинчики и прочие вместилища; взяв самый дальний, самый маленький горшочек с глиняной крышкой, он заглянул внутрь и, улыбнувшись, поставил на место. Ничто в мире не изменилось: по-прежнему малоимущие продолжают держать деньги вот так, то ли думая, что никто об этом не знает, то ли просто по привычке. В деревне Бруно действительно нахватался многого, и выбивать это из него придется долго…

Шаги хозяина домика он услышал издалека – медленные, тихие; кажется, Бруно пребывал в задумчивости. Отойдя к самой двери, Курт встал у косяка, в углу, где, войдя, тот не увидел незваного гостя; он продолжал стоять безмолвно, наблюдая, как Бруно остановился посреди единственной комнаты, смотря в пол, что-то бурча себе под нос и опасливо потрагивая оный нос пальцем – вероятно, проверял цельность.

– Для беглого ты довольно беспечен, – сказал Курт, наконец, отойдя от стены; Бруно вздрогнул, обернувшись резким рывком, и испуганно отступил на шаг назад, проронив:

– Черт!

– Нет, наоборот, – усмехнулся он. – Дверь не запирается, не смотришь, кто входит, деньги держишь на виду…

– Ты здесь стоял, когда я вошел?

Курт пожал плечами:

– Учись, студент, пока я жив.

– Чему? – не слишком любезно буркнул Бруно. – В чужие дома вламываться?

– Бывает. Временами чего только не приходится делать, – сокрушенно вздохнул майстер инквизитор и наставительно поднял палец: – Но! «Вламываться» – это со вскрытием замка, а твоя дверь была не заперта, посему я действовал secundum normam legis[40].

– Jus summum saepe summa malitia est[41], – уверенно возразил Бруно.

Курт качнул головой:

– Надо же, не все выветрилось.

– На самом деле – все; просто это осталось в памяти в связи с кой-какими событиями жизни.

– И еще кое-что? Достаточно, например, чтобы написать анонимку без ошибок?

Бруно усмехнулся:

– Хорошая попытка, приятель, но я ничего не писал. Конечно, с моей стороны было неумно ввязываться в свару с тобой тогда, в трактире, однако же я не настолько глуп, чтобы по собственной воле звать инквизитора туда, где прячусь.

– Тем не менее ты даже не спросил, что я имею в виду, – заметил Курт; Хоффмайер согласно кивнул, усаживаясь на скамью у стола, и снова легонько тронул кончик носа пальцем:

– Конечно, не спросил, потому что и так ясно: тебе вдруг стало интересно, кто сочинил ту писульку, из-за которой ты сюда явился. А судя по тому, что ты заподозрил меня, сочинена она была не так, как прочие. Ты стал испытывать мое знание латыни; значит, пытался поймать меня на слишком большом умничанье, упомянул про отсутствие ошибок – выходит, написана она была чересчур толково для местного. Так?

– Неужто не видишь, что ты сам чересчур толков для местного?

Бруно покривился, отмахнувшись от него, словно от настырной мухи, и помрачнел.

– Не пытайся меня захвалить и соблазнить прелестями вашей Великой и Страшной, – резко отозвался он, глядя Курту в глаза. – Да, ты был прав, обратно к графу не хочется, а посему ты мой самый лучший выход. Но учти: предстанет возможность отвязаться от вашей… опеки – и я ею воспользуюсь.

– Чем тебе так не угодила Конгрегация? – поинтересовался Курт, оставив вопросы о письме; Бруно не имел к нему касательства – это было видно, лгут не так. – Тебе-то мы что сделали?

– Мне лично – ничего. А уж справляться у кого-то, отчего ему не по сердцу Инквизиция, – это вообще глупо. Читал я много, знаешь ли; вы в свое время весьма любили выпускать отчеты о своей работе – хорошими тиражами. Даже задарма, помнится, раздавали. И я там вычитал, что вы мне не нравитесь.

– Ну да, – усмехнулся Курт снисходительно. – Один мальчик тоже очень любил читать брошюрки о нашей работе – столетней давности; теперь он думает, что он – стриг. Так что твой случай еще не самый тяжелый.

– Это ты о баронском сынке? – Впервые в голосе бывшего студента обнаружился интерес – откровенный, не язвительный, непритворный; он даже чуть подался вперед, точно боясь что-то упустить. – Да? Черт, я же знал, что не все сплетни о стриге – брехня!

– И ты тоже слышал, – уныло констатировал Курт, неспешно прошагал к той же скамье и опустился на нее, тягостно вздохнув. – Fama, malum qua non aliud velocius ullum…[42]

Бруно ухмыльнулся – вновь язвительно, желчно:

– Что, майстер инквизитор Гессе, утечка сведений?

– Пошел ты на хер, Бруно, – не вытерпел он; бродяга изумленно округлил глаза, почти отшатнувшись:

– Ого, какие уличные обороты из уст господина дознавателя!

– При случае расскажу тебе, как я стал инквизитором; ты весьма удивишься… А ты, надо полагать, тоже не помнишь, от кого услышал историю о фон Курценхальме-стриге?

– Почему – не помню; помню. От Каспара; вот от кого слышал он – не скажу, не знаю. Так что там на самом деле? Его сынок, – он кивнул через плечо далеко в сторону, где должен был возвышаться замок, – вправду думает, что он кровосос?

– Хуже то, что так думает не только он… – пробормотал Курт, с ужасом воображая, что он будет делать, если вся деревня, снарядившись вилами и факелами, затребует безотлагательной казни «кровопивца», а походя и нерадивого инквизитора, который не пожелает ее осуществить… Может, надо было плюнуть на все и послать с отчетом кого-то побыстрее, чем ишак со святым отцом? А кого? Кого-то из крестьян? Ненадежно. И вряд ли быстрее. Бруно?.. Смешно. Этот возьмет ноги в руки, как только очутится отпущенным с привязи, а главное, нет гарантий, что он не сделает этого до того, как доставит послание…

Какая жалость, что Курту не полагается еще по статусу голубиная почта – удовольствие не из дешевых и сложное в обращении. Как сейчас все упростилось бы, имей он возможность передать все, что нужно, пусть не мгновенно, но хоть в течение нескольких часов!

Чувство, что он затерян на отдаленном острове, возвратилось вновь, ставши еще тягостнее, еще непроницаемее…

Он вздохнул, потирая ладонями лицо, и услышал, как Бруно рядом хмыкнул: