Дайте им умереть - Генри Лайон Олди

Добра много?

Зла мало?

Держись — ногу

Сломала жизнь.

…А ведь он предупреждал! Говорил! И господину хаким-эмиру, и попечительскому совету мектеба, и этой ведьме Коушут… то есть хотел сказать, давно хотел, копил в душе, подыскивал беспроигрышные фразы, готовил докладную записку, где высказался бы решительно и бесповоротно, со всей прямотой, представив свое мнение суду общественности и здравого смысла, — да все обстоятельства не складывались. И вот — сложились. Сложились, господа мои, как карточный домик под напором ветра. Ветра? Вихря! Урагана! Самума! «Звездный канон» Беруни? Светила Сохейль и Шабаханг?! Миррих-Воитель,[31]Пламень-в-красном-шлеме?! Доигрались! Допрыгались, кузнечики, астролухи царя небесного, саранча бескрылая! Дошутились со звездочками, сунули руку по локоть в пасть Зодиаку, пощекотали шершавую глотку… Господи, за что караешь?! Не я ли жил тише всех?!

Ждал, всю жизнь ждал пакостей — от визгливой суки-матери, от надменного отца-неудачника, от школьных башибузуков, от сокурсников, от шлюх-девчонок, от сослуживцев, в аду жил, в геенне ожидания, в преисподней одиночества… дождался.

Спасибо, Господи!

До Судного дня не забуду.

— Это все она!

Вопль вылетевшего на крыльцо надима Исфизара поверг собравшихся людей в ступор. Словно начальственный окрик в сортире, когда ты только-только успел добежать и расстегнуть пряжку ремня. Словно гром с ясного неба. Словно выстрел над ухом; словно… А рослый надим, чей рассудок тонул в пучине страха, гнева и видений, тыкал мосластым пальцем поочередно в Неистовую Зейри, в угрюмо молчащую Сколопендру и наконец в смоляное небо, ухмылявшееся алмазным оскалом созвездий.

— Это все она! И она! И она! И они! Они тоже! А я говорил… говорил я!

От его обычного поведения — коктейля из манерного высокомерия пополам с опаской и капризностью — не осталось и следа.

— Говорил я!

Первой опомнилась Зейри — что, в общем, было вполне естественно.

— Как вам не стыдно, господин Исфизар! Извольте немедленно прекратить истерику! Если вы не в состоянии быть мужчиной, то не будьте хотя бы тряпкой!

Хохот надима был хохотом безумца.

Даже иглы небосвода поблекли и съежились.

Даже коза поглубже забралась в рододендроны, мотнула бородой и настороженно прижала рога к холке.

— Еще бы, госпожа Коушут! Еще бы! Не всем же быть настоящими мужчинами вроде вас! Надо кому-то и просто жить… скажете: не надо?! Бояться, мучиться зубной болью, сомневаться, стонать… не всем же! Не всем! Не всем тыкать перстами в язвы мироздания — а вдруг отзовется?! Наманикюренными пальчиками, одинаково способными шарить у мужиков в паху и расшибать в кровь чужие морды!

Высокий, с пылающим лицом, в широкополом светлом костюме — сквозняк радостно трепал одежду, превращая ее в одеяние пророка, в праздничную рясу жреца-мобеда, — надим Исфизар, Улиткины Рожки, посмешище учащихся мектеба, был сейчас воистину страшен, и глас его звучал в ночи пророческим набатом.

— Истинно глаголю вам: это она! Это все она! И она! И они! О, бойтесь дня, когда душа ничем не возместит за другую душу, и не будет принято от нее заступничество, и не будет взят от нее равновес, и не будет оказано помощи! Да поднесут им пищу из яда, вонючего яда! Вот пища для юноши зломыслящего, злоговорящего, злодействующего, зловерного — после издыхания! Да! Вот пища для бабы очень зломыслящей, очень злоговорящей, очень злодействующей, очень зловерной, наученной злу, непокорной супругу, грешной — после издыхания! Да! После издыхания!.. Да! Да поднесут… ей! И ей! И им! И им тоже! Да!..

Диск полной луны рывком взметнулся над вздыбленными волосами, над зарождающейся лысиной, вспыхнув нимбом, священным фарром шахиншахов, святых и юродивых девона.

Даже неуместное вздутие в паху, оттопыривавшее брюки смешным комом, не портило общего впечатления.

Если б еще достопочтенный надим соизволил выражаться яснее…

Увы.

— Это она! Это все она! И она! И они!