Битва веков - Александр Прозоров

Возможно, князь Воротынский так никогда бы больше и не вспомнил этого разговора — если бы ровно через год к нему не пришли бояре Темирев и Заболоцкий и не предложили участвовать в заговоре против уничтожителя удельных прав. По мысли князя Василия Ростовского, задумавшего переворот, Иоанна с сыном следовало известь, на стол Московский посадить Владимира Старицкого, который подтвердит заговорщикам былые и новые вольности, ибо только они и станут его будущей опорой во власти. Поддержку при этом военной силой и золотом им уже пообещал хитроумный Сигизмунд, который истребовал себе в награду Псков и Новгород с уездами.

Планы князя Василия настолько близко совпадали с жутким пророчеством князя Сакульского, что воевода изрядно испугался. От участия в заговоре он отказался, но по причине родовых уз никого не выдал. Однако на исповеди рассказал во всех подробностях все известное митрополиту Филиппу.

Каким образом в Разбойном приказе узнали об измене — никому неведомо. Но взяли всех, предав в ноябре казни девять человек. И митрополит, на диво, не послал осенью тысяча пятьсот шестьдесят седьмого года государю ни единого упрека в жестокости, хотя среди казненных оказался отшельник старец Афанасий Ивашов. Не вызвала его гнева и гибель боярина Казарина Дубровского с двумя сыновьями и десятью холопами, что вступили в жестокий бой с опричниками, привезшими царскую жалованную грамоту. За все время это оказался первый случай открытого сопротивления царским преобразованиям.

Имя князя Владимира на следствии по измене так и не всплыло — что странным образом совпало с отменой всех тягот и податей на митрополичьи деревни и доходы в уделе Старицкого, а также передаче им Филиппу своего удельного права судить и миловать.

Все это Андрей узнал из письма Михайло Воротынского. Князь не покладая рук строил на Оби засечную черту — Зверев же, к стыду своему, пребывал в княжестве, наслаждался покоем и обществом жены и детей. Воевода отписал так же и о том, что царь отправил полтора десятка писем к разным дворам, предлагая заключить взаимный договор о предоставлении убежища на случай османского нашествия, а также отправил две грамоты султану с заверениями о дружеских намерениях и предложением заключить мирный договор. Однако же Сулейман Великолепный некстати скончался, и получить ответ пока было не от кого.

Это было хорошим известием: воевода убедил Иоанна начать авантюру с заманиванием османских сил в ловушку. Но присутствия князя Сакульского дело не требовало, а посему он продолжил заниматься делами семейными. Дядюшка настаивал на визите невесты и родителей в Испанию, Полина тоже склоняла его к поездке. Зверев же опасался, что, пользуясь случаем, его четырнадцатилетнюю дочку родич шустро захомутает под венец — а потому начало путешествия всячески оттягивал, ссылаясь на необходимость привести в порядок дела хозяйственные и собрать побольше золота на заморские расходы. Пока же велел выписать из Испании толкового раба для обучения Пребраны тамошним наречьям. Выйдет замуж, не выйдет — а в жизни лишний язык пригодится.

Весной в имение пришло письмо о смерти боярина Кошкина, чье место в Разбойном приказе занял Малюта Скуратов, а также о том, что королева Англии от убежища в России отказалась. Все прочие правители, в том числе и султан Селим Второй, пока отмалчивались.

Дочка тем временем уже округлилась женскими формами, вполне справно болтала на непонятной тарабарщине и даже исхитрилась начать переписку с далеким женихом. Стало ясно, что ехать — пора. И вот тут, чуть не под сборы в дальний путь, в княжество примчался гонец на загнанной до полусмерти лошади с царской грамотой. Почтовой. Иоанн требовал за казенный счет без промедления мчаться в столицу на перекладных. После подобного решительного приказа Андрею оставалось только поцеловать жену и детей и тут же прыгнуть в седло.

* * *

Александровская слобода встретила его густым снегопадом, столь долгим и щедрым, что дворня не успевала расчищать улицы и вывозить сугробы — что превышали местами частокол и лежали вровень с крышами амбаров. Лошадь ступала, проваливаясь в рыхлую белизну выше колена. Заметён оказался даже царский двор, подниматься по ступеням пришлось, раскидывая искрящиеся шапки. Зато внутри дворца было сухо и жарко, отчего Зверева бросило в жар — он явственно ощутил, как нос, щеки и лоб стремительно краснеют. Опричник при входе оказался незнакомым, и Андрей просто показал ему подорожную. Этого хватило — любой понимал, что казна стремительную гонку по триста верст в сутки просто так оплачивать не станет.

Спешка привела и к тому, что царя в этот раз князь Сакульский застал не в келье для приемов, а в личной светелке, у дорогого походного складня, что стоял на столе в изголовье узкой постели, накрытой ковром. Царь — лежал. Но не спал: стоило открыться двери, он повернул к гостю голову, жестом отпустил опричника:

— Прости, что так встречаю. Отчего-то суставы разболелись столь сильно, что шелохнуться больно. Топят слуги, топят, но и жар не помогает.

— Краснеют?

— Что? — не понял Иоанн.

— Суставы краснеют? На коже покраснения есть?

— Вроде как да… Не приглядывался.

— Не печи надобно топить, а суставы медом с перцем мазать, — покачал головой Зверев. — И лежать нельзя. Зарастут — будет только хуже. Еще больнее. Посему нужно двигаться, даже если болит. Или смириться с полной неподвижностью.

— Все советы твои, княже, отчего-то с пытками связаны. Душа страдает — жертвуй, тело страдает — еще хуже мучайся.