Долина совести - Марина и Сергей Дяченко

– Ты ведьма? Приворожила? У-у, отродье…

Анжелу заперли в комнате без окон. В ее распоряжении был длинный день, чтобы подумать над словами хозяина; она не набивалась к нему в гости. Наоборот, она мечтала навсегда избавиться от него – почему же ее сперва притащили силой, а потом заперли на ключ?

Так ни до чего и не додумавшись, Анжела принялась орать и колотить кулаками в дверь, угрожая судом и полицией, на ходу выдумывая какие-то знакомства, которые она якобы успела завести в городе. Ей дали оплеуху и велели замолчать. Она приуныла.

На другой день Барону привезли старуху-знахарку, целительницу и гадалку, белую и круглую, будто снежная баба. В сопровождении Барона гадалка явилась в Анжелино узилище, долго пялилась на пленницу, пугая ее холодным блеском безжалостных глаз, наконец, заявила Барону:

– Ну ясно, ведьма. Аура над ней черная, чернющая, аж синяя. Приворожила, на денежку позарилась; не боись, хозяин, порчу сниму, и паскуду эту навек отучу людям пакостить…

Анжела возмутилась. Сама – ведьма, сказала она, не давая себе труда придумать аргумент поизящнее; ей велели придержать язык, покуда он не прибит гвоздем к доске. Анжела замолчала.

Целительница долго водила руками над Бароновой головой, бормотала и пришептывала; когда дело дошло до Анжелы, случилось целое представление: ведунья сожгла в печи Анжелину ночную рубашку вместе с клоком волос, а пока ткань неохотно горела – начала описывать круги вокруг девчонки, бормоча не то молитвы, не то проклятья. То ли Анжела устала от страха, то ли старуха и в самом деле выглядела забавно, пытаясь руками сдернуть с нее «чернющую ауру», – но Анжеле стало смешно. Она хмыкнула раз, другой; потом откровенно передразнила гадалкино бормотание, за что та отвесила ей звонкую пощечину. У Анжелы не было никакого почтения к сединам – она дала сдачи, и церемония снятия порчи закончилась дракой двух ведьм – старой и юной…

Анжела смеялась недолго, потому что теперь ее заперли в погребе, в холоде и сырости, в полной темноте, если не считать света, пробивающегося сквозь щели деревянного люка наверху. Она сидела, подобрав колени к животу и кутаясь в тоненькую болоньевую курточку, и пыталась сообразить: за что?! Почему Барону мало просто иметь ее, как вещь, откуда эта ненависть, почему знахарка, почему вообще все?!

Два дня она погибала, согреваясь только злостью и мечтами о мести, на третий ее вытащили и отвели к Барону. И, будучи снова впечатана в матрас пьяным, сопливым и слезливым хозяином, она наконец узнала правду.

Барон не мог обойтись без нее. Барон нуждался в ней; знахаркины усилия ни к чему не привели, а ведь он так надеялся… Он бы убил Анжелу, и концы в воду – но боится, что, лишившись ее навсегда, и сам околеет…

Анжела испугалась и не поверила. Барон сказал с угрозой в голосе, что если только она попробует удрать – пусть только попробует удрать! – он собственноручно сдерет с нее шкуру; Анжела заплакала и сказала, что ничего не знает. Что она ничего не делала, ничего не хотела, что она никакая не ведьма и никого не привораживала, что она знать не знает, что такое с Бароном твориться…

Не известно, поверил Барон или нет – под Анжелины всхлипывания он, наконец-то удовлетворенный во всех отношениях, мирно захрапел…

* * *

Влад вернулся в купе. Задернул занавеску, поставил на столик пластиковый поднос с двумя бутербродами, двумя кусочками селедки, несколькими ломтиками бледного помидора. Откупорил бутылку с минеральной водой, плеснул в пластиковый стакан. Стакан опрокинулся, вода растеклась по столу, промочив скатерть и закапав на пол. Влад молча выругался.

Сидящая напротив Анжела не шевельнулась, чтобы ему помочь. Глядела, как воплощенное равнодушие.

Влад кое-как вытер лужу. Поставил стакан вертикально, снова плеснул воды, на этот раз придерживая легкую посудину рукой. Выпил до дна. Накрыл перевернутым стаканом бутылочное горлышко.

– Есть будешь? – спросил, усаживаясь напротив.

Анжела кивнула. Протянула руку к бутерброду, надкусила; положила бутерброд обратно на поднос. Отодвинула только что задернутую Владом занавеску.

Поезд шел степью. Снег лежал белыми островками, между ними чернела земля, и на самом горизонте неровной бахромой маячила лесополоса.

– То есть ты хочешь сказать, что до пятнадцати лет не подозревала, кто ты такая? Ты это хочешь сказать?

– Не надо меня допрашивать, – холодно сказала Анжела. – Не у следователя.

Влад взял с подноса свой бутерброд; вопреки ожиданиям, вкус железнодорожного мяса был не так уж плох.

Он жевал и смотрел на женщину, сидящую напротив. И воображал, как хорошо было бы взять подушку в синей наволочке со штемпелем, опрокинуть Анжелу на спину и прижать подушку к ее лицу, и держать так, пока красивое тугое тело не обмякнет…

Наверное, его мысли читались во взгляде. Анжела уставилась на него без испуга, с ответной ненавистью:

– Что, надоела я тебе? Ну, давай выйду на следующей станции. Давай выйду, а ты поезжай себе, литератор. Попробуем?

Влад отвернулся:

– Ты остановилась на том, что Барон тебе все рассказал…

– Мне неохота рассказывать дальше, – пробормотала Анжела сквозь зубы.

– Ну, мачеха твоя и сводный брат… Ты про них забыла. Что же, они тебя потеряли – и смирились так просто? Да?

Она долго смотрела на него. Влад подумал, что она воображает, как было бы хорошо взять железный ломик, размахнуться изо всех силы и ударить этого человека по голове. И бить, пока мозги его целиком не переместятся на стену…

– Ты все время пытаешься подловить меня на неточностях, – сказала Анжела наконец. – Как в суде.

– Ты и в суде бывала?

– Вот видишь, – она гадливо поморщилась. – Поймал, называется, на слове… Хрен с маслом ты поймал, а не меня.

Влад поднялся и вышел. И долго стоял в тамбуре, глядя, как проносятся мимо домик стрелочника, поселок с полустанком, речушка под обрывом – и опять земля, земля с островками талого снега.

…Это его выбор. Это он сдал билет на самолет. Это он вернулся. Не то чтобы он сожалел теперь – сожалеть нет смысла, и решенного не перекроить. Нет; для него было очень важно понять мотивы своего поступка. Вернулся ли он из-за собственного малодушия – или из-за того, что иначе умерла бы Анжела?

* * *

«– Эта мастерская – с историей, – сказал Сапожник. – Еще мой дед, будучи подкуплен Северным Королем, изготовил партию обуви для Южного войска… Это были прекрасные сапоги, легкие и прочные, из кожи варана; тем не менее, едва раздался звук рога, возвещающего о начале битвы – сапоги моего деда бросились наутек, унося с собой основную часть армии… Все это выглядело, как паническое бегство. Часть дезертиров рассеялась по стране, а кое-кто даже наложил на себя руки – еще бы, каждый ведь мнит себя храбрецом, а нелегко ведь оставаться таковым, когда собственные сапоги уносят тебя с поля боя…