Пляска смерти - Лорел Гамильтон

И вот так мы оказались на полу, Ричард льнул к моим коленям,а я сидела, опершись на голый торс Жан-Клода, как на спинку теплого ишелковистого кресла. Футболка Ричарда куда-то девалась, и теплая мускулистаягладкость его груди и плеч легла на пушистое полотенце у меня на коленях, авыше пояса я тоже была голая, как и он – полотенце сползло, не выдержав. Ричардлежал на спине, глаза его смотрели умиротворенно, волосы раскинулись вокруглица ореолом золотого и каштанового.

Я гладила руками его голую грудь, и не ради секса – так былоуютнее. Таковы все ликантропы: прикосновение – это благо, иногда оно даженеобходимо, чтобы остаться в своем уме. Это как нормальный человеческийтактильный голод, только больше, больше на несколько порядков.

Рука Ричарда шла вдоль моего тела, пальцы играли моимиволосами, которые уже начали высыхать тугими мелкими кудряшками. Жан-Клод водилладонью по мускулистой руке Ричарда, вверх-вниз.

Слов не было – было только успокаивающее прикосновение.Другая рука Жан-Клода гладила меня по плечу, по руке, почти зеркально повторяято, что делал он с Ричардом. Думаю, всех нас удивило, что Ричард позволилЖан-Клоду его коснуться хотя бы кончиками пальцев – после того, какой бурей онвлетел в комнату. Я видела, как ликантропы гладят друг друга независимо отсексуальной ориентации: для них объятие – это всего лишь объятие, но насчетЖан-Клода у Ричарда был пунктик, которого не было по отношению к другим.

Сейчас Ричард перевел взгляд, и я знала, что он глядит намужчину за моим плечом.

– У тебя волосы почти такие же кудрявые, как у Аниты.

Это замечание заставило меня обернуться и посмотреть нанего. Ричард был прав, у Жан-Клода волосы стали массой черных кудрей. Некрупных локонов, как у него обычно бывало, а мелких, действительно похожих намои. Но его волосы при естественном высыхании были такими, как у меня бывают отсредств ухода за волосами, а не той черной пеной, в которую они у меняпревратились сейчас.

– Я никогда не видела, как у тебя естественно лежатволосы? – спросила я, разглядывая эти колечки.

Он улыбнулся, и будь это кто другой, я бы сказала, чтосмутился, но к Жан-Клоду это слово как-то слабо подходило.

– Наверное, нет.

Ричард переложил руку с моих волос на волосы Жан-Клода,потер кудри в пальцах, потом взялся за мои, сравнивая.

– У тебя волосы все равно мягче, чем у Аниты, или уменя, кстати. – Он встал на колени, взял по горсти наших волос в обе руки,будто взвешивая на ладони. – Обычно они у тебя и выглядят шелковистее, носейчас только на ощупь можно различить, где твои волосы, а где Аниты.

Жан-Клод рядом со мной застыл неподвижно. Кажется, он дажеперестал дышать, и сердце, которое билось до сих пор, как у любого человека,замедлило ритм. Я знала, отчего он застыл: Ричард трогал его добровольно, и Жан-Клодне хотел спугнуть его. Но, наверное, он еще и просто не знал, что делать.Мужчина, который был великим любовником в течение четырехсот лет, не знал, чтоделать, когда кто-то играет его волосами.

Он не хотел быть слишком дерзким и снова вызвать гнев Ричарда,или пробудить в нем что-то вроде гомофобии. Если бы Ричард был женщиной,Жан-Клод бы принял это за предварительную игру. Не будь Ричард оборотнем, он бытоже счел это некоторым приглашением. Но оборотни помешаны на тактильныхощущениях, и прикосновения для них не означают секс – как для собаки, котораяслизывает у тебя пот с кожи. У тебя приятный вкус, и собаке ты нравишься –ничего сексуального, но это личное. Если бы ты собаке не нравился, она бы нестала к тебе прикасаться.

Он сидел вплотную ко мне, и сама его неподвижность мнесказала, как много значат для него прикосновения Ричарда. И еще сказала мне,что он понятия не имеет, что с этим делать. Что может значить, если вампир,бывший великим любовником и соблазнителем несколько веков, выбирает себе вметафизические возлюбленные именно тех двух людей на своей территории, которыемогут его озадачить?

В дверь постучали. Те из нас, у кого билось сердце,вздрогнули. Руки Ричарда упали прочь от нас обоих, и он обернулся к двери, всееще на коленях.