Память льда. Том 2 - Стивен Эриксон

Глаза князя Джеларкана широко распахнулись. Итковиан видел, как эти сведения пробили внутренние стены капанца, видел, как в его душе одна за другой расцветали и тут же увядали надежды.

— На первый взгляд, — тихо проговорил Кованый щит, — всё, что я вам сообщил, чрезвычайно важно. Однако вы, как я вижу, уже понимаете, что по сути эти вести лишены всякого смысла. Пять недель, князь. Уповайте на то, что они отомстят, ибо лишь это им останется. И даже тогда, учитывая небольшое число воинов…

— Это твои выводы или Брухалиана?

— Увы, в этом мы согласны.

— Глупцы! — прохрипел молодой князь. — Худом проклятые дураки.

— Ваше Высочество, мы не сможем пять недель сдерживать паннионцев.

— Да знаю я, Худова плешь! Вопрос в другом: зачем вообще пытаться?

Итковиан нахмурился.

— Сударь, таковы условия нашего контракта. Защита города…

— Кретин! Какое мне дело да вашего треклятого контракта? Вы уже сами сказали, что в любом случае проиграете! Моя забота — жизнь подданных. Армия идёт с запада? Наверняка. По берегу реки…

— Мы не сможем вырваться, князь. Нас просто уничтожат.

— Сосредоточим все силы на западной стороне. Внезапная вылазка, которая обернётся исходом. Кованый щит…

— Нас перебьют, — веско заявил Итковиан. — Ваше Высочество, мы об этом думали. Ничего не выйдет. Септарх пошлёт кавалерию, всадники окружат нас, заставят остановиться. Затем подоспеют беклиты и тенескаури. Мы лишь сменим удобную для защиты позицию на неудобную. Всё будет кончено в течение одного колокола.

Князь Джеларкан смотрел на Кованого щита с нескрываемым вызовом, даже больше — с ненавистью.

— Сообщи Брухалиану следующее, — прохрипел он. — В будущем «Серым мечам» не следует думать за князя. Не их дело решать, что ему следует знать, а что — нет. Князю следует докладывать обо всех делах, невзирая на то, важными они вам кажутся или незначительными. Это понятно, Кованый щит?

— Я передам эти слова в точности, Ваше Высочество.

— Я так понимаю, — продолжил князь, — Совет Масок знает даже меньше, чем я знал колокол тому?

— Вероятнее всего, так и есть. Ваше Высочество, интересы Совета…

— Избавь меня от своих высокоучёных рассуждений, Итковиан. Доброго дня.

Кованый щит смотрел, как князь шагает прочь к выходу из цитадели походкой слишком жёсткой, чтобы показаться царственной. Однако по-своему благородной. Примите мои соболезнования, любезный князь, хоть я, конечно, и не осмелюсь высказать их вслух. Я — лишь инструмент воли Смертного меча. Мои личные желания не имеют значения. Итковиан подавил волну горького гнева, который вызвали эти мысли, и вновь перевёл взгляд на баргастов, по-прежнему сидевших на подстилках на солнцепёке.

Они вышли из транса. Хетан и Кафал теперь склонились ближе к жаровне, из которой валил в пронизанный солнцем воздух белый дым.

Удивлённый Итковиан помедлил, прежде чем шагнуть вперёд.

Приблизившись, он разглядел, что баргасты положили на угли какой-то предмет. Розоватая по краям, плоская, молочно-белая в центре — свежая лопаточная кость, слишком лёгкая для бхедериней, но тоньше и длиннее, чем у человека. Лопатка оленя, наверное, или антилопы. Баргасты начали ритуал прорицания, используя предмет, который позволял понять, почему их клановые шаманы называются заклинателями костей и поплечниками.

Значит, они не просто воины. Этого и следовало ожидать. Вспомни, как Кафал пел в Пленнике. Он — поплечник, а Хетан — его сестра-заклинательница.

Кованый щит остановился у самого края подстилки, чуть левее Кафала. На лопатке уже начали появляться трещины. Жир пузырился на толстых краях кости, шипел и вспыхивал, словно огненная мантия.

Простейший способ гадания — чтение трещин как карты, которая позволит охотникам племени найти стада диких бхедеринов. Но Итковиан прекрасно понимал, что в данном случае в дело пошли куда более сложные чары, и трещины представляли собой отнюдь не просто карту земного мира. Кованый щит молчал, прислушиваясь к тихому бормотанию Хетан и её брата.

Они говорили по-баргастски, этим языком Итковиан владел лишь в малой мере. Тем более странным ему показалось то, что в разговоре, кажется, принимали участие трое — Хетан и Кафал склоняли головы набок или кивали в ответ на слова, которых никто, кроме них, не слышал.

Лопатка уже покрылась сложным лабиринтом трещин, на кости показались синеватые, бежевые и выжженные белые пятна. Скоро она начнёт разваливаться: когда дух животного рухнет под напором огромной силы, текущей через его угасающую жизнь.

Странный разговор закончился. Кафал вновь погрузился в транс, Хетан отодвинулась от жаровни, подняла голову и посмотрела в глаза Итковиану.

— А, волк! Рада тебя видеть. В мире произошли изменения. Удивительные изменения.

— И ты рада этим изменениям, Хетан?

Она улыбнулась.

— А тебе было бы приятно, если так?

Шагну ли я в эту бездну?

— Такая вероятность существует.

Женщина рассмеялась, медленно поднялась на ноги. Поморщилась и потянулась.

— Духи держите меня, как же кости ноют. И мускулы требуют заботливых рук.

— Есть особые упражнения…

— Будто я не знаю, волк. Ты ко мне присоединишься, чтобы их исполнить?

— Какие у тебя вести, Хетан?

Она ухмыльнулась, упёрла руки в бока.

— Клянусь Бездной, — протянула она, — какой же ты неуклюжий. Ложись под меня и выведай все мои тайны — это тебе поручили? В такую игру тебе лучше не играть. Особенно со мной.

— Вероятно, вы правы, — процедил Итковиан. Он выпрямился и отвернулся.

— Да постой же! — расхохоталась Хетан. — Бежишь, словно кролик? А я тебя волком называла? Пожалуй, следует сменить имя.

— Это ваш выбор, — бросил через плечо Кованый щит и зашагал прочь.

У него за спиной вновь зазвенел смех Хетан.

— Ха-ха, вот в эту игру и вправду стоит поиграть! Беги, беги, милый мой кролик! Неуловимая моя добыча, ха!

Итковиан вернулся в цитадель, прошёл по коридору, который тянулся вдоль внешней стены города, и оказался перед входом в башню. Под позвякивание доспехов Кованый щит взобрался по крутым каменным ступеням. Он попытался выбросить из головы образ Хетан, смеющееся лицо, лукавые глаза, ручейки пота, промывающие на лбу дорожки в слое пепла, выразительно, недвусмысленно выдвинутую вперёд грудь. Итковиан презирал себя за это новое рождение давно похороненных желаний. Обеты рассыпались в прах, всякую молитву Фэнеру встречало лишь молчание, будто богу было плевать на жертвы, которые во имя его приносил Кованый щит.

И быть может, это и есть последняя, самая сокрушительная истина. Богам нет дела до аскетизма, до ограничений, которые налагают на себя люди. Им нет никакого дела до правил поведения, до изощрённой этики храмов и монастырей. Наверное, они и вправду смеются над цепями, в которые мы сами себя заковываем, над нашей бесконечной, ненасытной нуждой находить недостатки в жизненных потребностях. Или даже не смеются, но злятся на нас. Быть может, отказ от радостей жизни и есть самое страшное оскорбление для тех, кому мы поклоняемся и служим.