Ястреб халифа - Ксения Медведевич

– Тарик! – решился Аммар.

Нерегиль остановился, но не обернулся.

– Да поможет тебе Всевышний. Иди, принеси мне немытую голову этого наглеца.

Когда пришло время обедать, голова Рабдан-хана уже красовалась на пике у порога Аммарова шатра.

Рассказывали, что многие остались крайне разочарованы зрелищем, поскольку не успели толком ничего увидеть. Только пристроились посмотреть, протолкавшись локтями, как бац – все уже закончилось.

То есть хан подъехал верхом на нестепном высоком жеребце. Здоровенный, грузный, в панцире из крупных бронзовых пластин, в островерхом шлеме со стрелкой-наносником. Тарик стоял, подбоченившись. Рядом с широкоплечим, высоченным даже по ашшаритским меркам степняком он казался мальчишкой, ввязавшимся, на свою голову, во взрослые военные забавы. Рабдан отдал поводья коня ближним нукерам, те отъехали на положенное при поединке расстояние в полполета стрелы. Затем степняк выхватил из ножен саблю. Тарик обнажил свой прямой толайтольский меч.

И тут случилось что-то странное, о чем рассказывают по-разному, и не все сходятся во мнении. Кто-то говорил, что видел, как из левой руки кочевника заструилось что-то подобное черному туману – это среди бела дня-то, туман, да еще и черный! – и змеиной лентой метнулось к нерегилю. А тот крест-накрест свистнул мечом – и туманной змее настал конец. А кто-то говорил, что Рабдан-хан держал в левой руке круглый кожаный щит, какой принят у кочевников, и бросил этот щит самийа под ноги – чтобы ранить острым, обитым заточенной бронзой краем и повалить наземь. А нерегиль прыгнул, как кошка, и перескочил через щит.

А дальше все уже сходились и говорили одно и то же: самийа сиганул через голову джунгара, перекувырнувшись в воздухе. Приземлился у того за спиной – и засек кочевника в два удара. Один пришелся поперек тела, прямо над наборным поясом, второй снес голову.

Вероломные джунгары помчались к нерегилю, разматывая арканы, но тут из травы поднялся вороной конь несказанной красоты. Тарик подхватил голову врага за косичку, вскочил на скакуна-джинна верхом и был таков.

Впрочем, пообедать ашшаритам не пришлось, потому что джунгары перешли в наступление. Тогда многие поняли, что не зря Тарик гонял их на бывшем поле боя в южной долине Фейсалы – на потеху феллахам, наблюдавшим за маневрами конников. Нерегиль заставлял строиться, и рассыпать строй, и снова быстро строиться, перестраиваться и разбиваться на отряды. Так что в преддверии джунгарской атаки все сумели быстро занять свое место в боевых порядках.

Поскольку землю уже сотрясала мощная дробь копыт заходящих из степи туменов, с Тариком никто не успел толком поспорить, а нерегиль, как потом рассказывали, предложил невиданное и безумное построение. Кольчужную тяжелую пехоту он оставил в центре, как ашшариты и поступали от века – воины наклонили копья и уперли их в землю, прикрывшись щитами. За ними, как диктовали все руководства по ведению войны, самийа расположил лучников. И резервный конный полк он поставил за ними – тут тоже все было правильно и по обычаю аш-Шарийа. А вот на правое и левое крыло следовало поставить лучшие конные отряды! А что сделал нерегиль? Он усилил левое крыло вдвое против правого. И приказал – в полном противоречии с собственными прежними умозаключениями – левому крылу наступать клином, прорвать вражеские порядки и атаковать джунгарские резервные полки под ханскими тугами. Впрочем, следуя разумному обычаю, он поставил по два отряда на каждый из флангов – пока передний атаковал, второй оставался прикрывать пехотинцев.

Но, видно, Всевышний благоволил ашшаритам в тот летний день, и все сделалось по слову нерегиля. Джунгарам вышли в тыл, рассекли их войско на части, окружили и перебили до последнего человека. Халиф правоверных лично зарубил Дабачи-хана, прибавив его голову к голове Рабдана у порога своего шатра. Впрочем, в милосердии своем повелитель верующих приказал оставить в живых женщин и детей кочевников. Да и пленных в тот день взяли предостаточно – так что, когда войску пришло время возвращаться в аш-Шарийа, колонны рабов подняли такую тучу пыли, что казалось, войско вдвое прибавило в числе.

На полпути к долине Халхи, в которой кочевали родичи Араган-хана и Сенгэ-батура, ашшаритов встретило посольство – от обоих сыновей Эсен-хана. Араган, сын Эсена, приехал сам. Он, двое его взрослых сыновей – старшему уже исполнилось семнадцать, – а еще четверо сыновей Сенгэ-хана. Все они подошли с поясами на шеях и преклонили колени у копыт коня повелителя верующих. Халиф даровал им жизнь, милостиво разрешил подняться и говорил с ними.

…Против ожидания, приехавшие с Араган-ханом джунгары оказались не такими уж дикарями. Выбритые, в чистых халатах и кафтанах хорошего стеганого шелка. Лбы они тоже брили, и из-под круглых желтых кожаных шапок с золотыми шариками на острых кончиках спускалась к переносице лишь одна стриженая прядь. Араган, крепкий мужчина за сорок, сел на кошму напротив Аммара с уверенностью и достоинством природного повелителя. Поглаживая длинные черные усы, он переводил взгляд умных серьезных глаз с халифа на Тарика.

Нерегиль пребывал в состоянии умеренной ярости и потому сидел на подушке за левым плечом Аммара молча, не принимая никакого участия в разговоре. Тарика с трудом, но удалось убедить, что джунгары – люди, а не какие-то твари, с которыми он воевал у себя на западе. Но упрямый нерегиль все равно считал, что джунгарское посольство следовало отправить восвояси, пройти оставшиеся до Халхи четыре дневных перехода и поступить с кочевьями братьев так же, как ашшариты поступали с джунгарскими кочевьями до того. То есть упразднить. Нерегиль считал, что принуждение джунгар к миру – такими мудреными словами он называл этот поход – нужно довести до конца.

Тем временем Аммар изложил условия ашшаритов. Джунгары должны дать заложников – от каждого хана одного взрослого и троих несовершеннолетних сыновей, а также трех несовершеннолетних дочерей. Детей следовало воспитать при дворце халифа – в истинной вере, среди достойных наставников. Допустить в кочевья проповедников – чтобы люди степи услышали слово Всевышнего. Не преследовать и не чинить неудобств и препятствий обратившимся в веру аш-Шарийа. Беспрепятственно пропускать все караваны, идущие из Хань и Ханатты, – и обеспечивать им охрану и сопровождение. Карать смертью или выдавать ашшаритам осмелившихся напасть на купцов или путешественников. Карать смертью или выдавать ашшаритам всякого военачальника или предводителя, осмелившегося переступить границы халифата со злыми намерениями. Платить дань и раз в два года являться в Мадинат-аль-Заура для подтверждения вассальной присяги – со всей семьей, до последнего грудного младенца и младшей наложницы. Халиф правоверных оставлял за собой право удержать при себе любого члена семьи хана – не считая тех, кого уже доставили к его двору как заложников.

Араган-хан подумал, покрутил ус – и согласился.

Когда неожиданно раздался голос Тарика, все вздрогнули.

Нерегиль пролаял что-то по-джунгарски. Предводитель кочевников долго молчал, прежде чем ответить. Но в конце концов ответил.

– Что он спросил? – дрожа от злости, наклонился Аммар к Ханиду.