Люби и властвуй - Александр Зорич

Потом они долго собирали оружие, считали павших и под предводительством Иланафа рылись в трюмах на предмет чего-нибудь интересного. Интересного не сыскалось. Бич Норгвана долго разглядывал Знахарь, а потом, пробормотав какое-то проклятие, вышвырнул прочь в волны моря Фахо. «Дрянь, ― прокомментировал он свое действие, ― лучше с ним не возиться. Удавит». Потом матросы расчехляли паруса, убирали щиты и вообще переводили «Зерцало Огня» в обычное походное положение.

Подожженный на прощание собственными снарядами «Сумеречный Призрак» растворялся за кормой в роении искр и хлопьев сажи. Ему было суждено стать погребальным костром для двухсот сорока трех варан-цев, долгие годы составлявших заслуженную гордость «Голубого Лосося» и Свода Равновесия. Война началась, и первое сражение в ней было выиграно мятежным пар-арценцем Дотанагелой.

Сам пар-арценц, синюшный, как умертвие, лежал сейчас на жесткой койке (так приказал Знахарь) и бредил под бдительным надзором Вербелины исс Аран. «Она, похоже, действительно влюблена в это исчадие Хуммера, ― подумал Эгин, заглядывая на секунду в их каюту. ― Впрочем, я бы, пожалуй, тоже любил человека, который вытащил бы меня из того псового вертепа, который творился в ее имении».

Этан, который после сражения был полностью предоставлен сам себе, пошел на корму. По дороге он встретил иечислителя, который с какой-то дурацкой полуулыбкой на изможденном лице плелся вдоль борта, то и дело сплевывая коричневые сгустки слюны. Эгина он совершенно проигнорировал.

– Милостивый гиазир! ― тронул его за локоть Эгин. Тот остановился, обратил к Эгину пустой взор и пробормотал:

– А-а, вчерашний рах-саванн…

– И сегодняшний тоже! ― задиристо заметил Эгин. Выходило довольно глупо. Он хотел от всего сердца поблагодарить исчислителя за его отличную службу, которая в конечном итоге спасла жизнь не только До-танагеле, но и ему, Эгину, хотел извиниться за вчерашнее недоразумение на палубе, хотел… А вместо всего этого прекраснодушия он стоит перед живым трупом, который обожрался запрещенной «смолки», или «корки», или, Шилол поймешь, как эта дрянь у них называется, и с трудом видит своего собеседника сквозь какое-нибудь блаженное радужноцветное марево.

Исчислитель молча и бессмысленно улыбался ему. Как ребенок. Эта мысль о ребенке немного смягчила раздражение Эгина, и он хлопнул «лосося» по плечу.

– Спасибо, друг, за стрельбу. И, клянусь Шило-лом, шел бы ты в каюту проспаться. У тебя сегодня был трудный день.

«Какая чушь! ― ужаснулся сам себе Эгин. ― Хорошо, что он меня сейчас не понимает». И вдруг, к огромному своему удивлению, Эгин увидел в глазах ис-числителя проблеск смысла ― чужого, непривычного, но все же смысла ― и тот, разлепив губы, произнес ровным голосом:

– Ты ошибаешься, рах-саванн. Трудный день сегодня был у тебя.

"А ведь он прав, мерзавец, ― думал Эгин, поднимаясь на боевую башенку. ― По-своему прав. Ведь он, исчислитель, просто делал сегодня свою привычную работу, какую ему не раз и не два приходилось выполнять в боях со смегами и в стычках с задиристыми северянами близ дельты Ориса. Самеллан ― тоже. Дотанагела, Йланаф, Знахарь ― они прекрасно знали, на что идут. А я вчера получил по голове, потом ночью на меня обрушились потоки новостей, а сегодня спросонья ― эта огненная мясорубка. А я ведь думал, что подобные сражения гремели только шесть веков назад в Синем Алустрале. Да и то не в действительности, а на страницах всех этих насквозь лживых «Книг Урайна».