Восьмая нога Бога - Майкл Ши

Мы добрались до вершин холмов, что тянутся вдоль долины Петляющего Ручья на востоке, когда полная луна стояла в зените. Кости ломило от усталости – так бывает только от страха или после боя. Для привала я выбрала место на самой вершине, у поворота дороги, на обочине, укрытой от ветра каменным выступом, – там мои люди поставили повозку и сами улеглись спать рядом. Я, Ниффт и Мав остались сторожить: повернувшись спиной к спящим, мы смотрели в разные стороны – я в долину, Мав и Ниффт вверх и вниз вдоль дороги.

Я прямо-таки висела на своем копье, безжизненная и слабая, как засохшая виноградная лоза. Признаться, только злоба против нанятого нами вора, что жгла меня изнутри всю дорогу наверх, – а мы весь путь проделали бегом, не давая себе ни секунды передышки, – придавала мне сил. Но изнеможение взяло верх даже над гневом, задуло его живое пламя, оставив лишь воспоминания о злости. С мыслью о том, что вор запятнал своим присутствием возложенную на мой отряд миссию, я безвольно смирилась; да и как тут было не смириться, когда вся миссия оказалась игрой, которую затеяла ведьма и в которой мне отводилась роль круглой дуры? Сама судьба, верно, решила посмеяться надо мной. Как будто мало того, что я ринулась как оголтелая в самое сердце кишащей пауками-людоедами страны по первому слову лживой старой карги, так нет, надо было еще и нанять себе в копьеносцы вора, зная, что на них-то пауки и охотятся!

Час прошел в молчании, а потом я окликнула:

– Эфезионит. – Я старалась говорить как можно тише, ибо часовым нужны не только глаза, но и уши. – Эфезионит, вот мы и повстречались с богами. Одного этого довольно, чтобы два человека, сколь бы различны они ни были, почувствовали себя союзниками. Каждую секунду на этой земле нам обоим угрожает одна и та же опасность. Скажи же, что такое ты узнал об А-Раке, что священник заплатил тебе?

И тогда, без долгих предисловий, Ниффт прочел свой стих – непроницаемо загадочную угрозу А-Раку, вся суть которой сводилась к упоминанию о таинственном убийце по имени Пам-Пель.

– Эти слова впервые бросились мне в глаза, – пояснил он, – когда я перебирал пергаментные листки с грошовыми балладами на колодрианском базаре. Потом, во время странствий по Большому Мелководью, мне не раз доводилось слышать о каком-то перевороте, который вот-вот якобы произойдет на Хагии, в особенности много говорили о «неохраняемых подвалах»…

– «Неохраняемые подвалы», – прошептала Мав. – Ну конечно…

Внизу, на дне долины, которую мы совсем недавно оставили позади, люди вдруг стали подавать признаки жизни, совершенно, казалось бы, неуместные в эту ночь Жребия. Насколько мы могли разглядеть, вокруг трех деревень сразу заплясали крохотные дрожащие огоньки – наверное, факелы. Это были не процессии, в движении огней вообще не было ничего упорядоченного, они метались судорожно, как обезумевшие, наводя на мысль о перепуганных насмерть людях, вырванных из объятий сна вторжением чего-то ужасного. И вдруг самый крупный рой огненных мошек начал стремительно редеть, точно чья-то невидимая рука без разбора прихлопывала светящихся насекомых.

– Слушайте! О, слушайте, как стенают бедные души! – захлебнулась свистящим шепотом Мав, и я не столько увидела, сколько услышала ее слезы. Она была права: со дна наполненной лунным светом чаши между двумя грядами холмов то и дело доносились слабые, еле различимые отголоски предсмертных человеческих криков.

– Они не покидали своих домов, как и полагается законопослушным гражданам в такую ночь, – продолжила она через несколько минут, – но сегодня и этого мало. Никогда мне еще не доводилось слышать о такой свирепой, дикой охоте. Похоже, гнусный старый многоног и впрямь напуган, он так жрет, как будто хочет впрок набраться сил…

Вскоре и два других водоворота искр потухли, как не бывало. Некоторое время внизу, на дороге, по которой мы поднимались совсем недавно, еще виднелись отдельные огоньки, точно звенья разорванной цепи. Должно быть, люди, в чьих руках горели эти факелы, бежали, напрягая все силы, и сверху невозможно было без жалости глядеть на то, как медленно, ужасающе, безнадежно медленно ползут эти красные искорки в гору. Но вот первый огонек дрогнул, замер на мгновение и заскользил вниз по склону, остальные посыпались за ним, словно падающие звезды, и так же быстро, как те, растаяли в окружающей тьме.

Луна клонилась к закату, когда Оломбо и погонщики сменили нас на часах, а мы легли соснуть. Открыв глаза, я увидела над собой серое, как сталь, предрассветное небо.

Невыспавшиеся, с красными глазами, дрожа от предрассветного холода, мы уселись в кружок на корточки и принялись за сухой хлеб, макая его в разбавленное вино. Как только край солнечного диска поджег верхушки холмов на востоке и первые лучи позолотили море травы, Шинн и Бантрил впряглись в оглобли повозки, копейщики выступили вперед, и тут прозвучал голос Мав:

– Подождите! Смотрите, кто-то торопится к нам, вон там, сейчас вынырнет из-за поворота!

И действительно, кто-то низкорослый поднимался по склону, меряя его шагами неутомимо и монотонно, как заведенный. Мы молча наблюдали, гадая, кто это может с таким неколебимым спокойствием пересекать долину, переполненную смертью. И тут я поняла, кто это был.

Недолгий сон и скудная еда подкрепили мои силы настолько, что я снова разозлилась, да еще как. Солнце лишь на две пяди поднялось над горизонтом, когда она одолела подъем и зашагала к нам по вершинам холмов, то скрываясь из виду в ложбине, то возникая на очередном пригорке. Привычной черной вуали не было, зато на голове красовалась целая башня из желтоватых, тронутых чернотой волос, заплетенных в многочисленные косички и подколотых дюжинами шпилек. Шагала она с такой же неумолимой решительностью, что и прежде. Замызганная, неуклюже перетянутая ремнем туника облегала мощный торс, подчеркивая, что мускулатуры в нем столько же, сколько и жира. Эта ее походочка меня больше всего и взбесила – я вспомнила, как мы покорно трусили за ней, пока она вот так же невозмутимо шагала по горам и долам до небезызвестной фермы, а потом обратно. К тому времени, когда она остановилась прямо передо мной, гневные обвинительные речи переполнили меня до такой степени, что я не могла вымолвить ни слова. К тому же кожа у нее оказалась лимонно-желтого оттенка, а глаза горели таким неприятным оранжевым огнем, что я от неожиданности, наверное, все равно забыла бы, что хотела сказать. Ведьма подняла пухлую ладонь, точно желая предупредить поток обвинений, которые я все равно не в силах была из себя выдавить.

– Оставь свои заезженные претензии при себе! – каркнула она. – Если вас обманули, обвели вокруг пальца и одурачили, то лишь ради достижения цели столь благородной, что вам и не снилась, любезные мои нунции! К тому же вам щедро заплатили! Так что прикусите языки и мотайте себе на ус, ибо, клянусь всеми кособрюхими богами этого острова, работы у нас нынче утром больше чем достаточно! Прежде всего, Помпилла – это не я. Это она!

И ведьма ткнула пальцем в треснувший, перевязанный веревкой гроб. У нас, наверное, рты открылись от удивления, ибо она тут же поспешила добавить: