Осенние костры - Валерия Комарова

Эльмир же потягивал вино из высокого бокала и, не обращая никакого внимания на призывные взгляды служанок, пялился на выступавших цыган.

Вот уж народец, скажу я вам. Единственные из людей, они каким-то непостижимым образом умудрялись проходить в вечные земли и бродить там, как у себя дома. Хотя… лично мне по душе были эти вечные странники, с их тягучими песнями, пламенными страстями и ночными посиделками у костров. Они были огненными… как я…

Старый цыган играл на скрипке, а молодая черноволосая красавица кружилась по залу, бросая чарующие улыбки, сбивающие с ног всех лиц мужеского полу, попавших в зону обстрела.

Но моё внимание привлекла не она, а скрипач, что-то смутно знакомое было в его лице, что-то, давно позабытое, но важное…

Я закрыла глаза…

— Вы опять пришли в наши леса, Данко! Деду это не понравится!

— Мы ходим там, где хотим, малышка. Никто не указ тем, в чьей душе поёт ветер.

— Я не малышка, я Реи’Линэ! Повелительница осеннего пламени!

— Ты говорила, малышка, я помню. Скажи, Огонёк, а ты не хочешь пойти с нами? В прошлую нашу встречу ты говорила, что в человеческих землях есть кто-то очень важный для тебя. Если хочешь, пойдём…

— Я не могу. Я княгиня, через год я стану второй в семье, меня не отпустят.

— Что значит долг для тех, перед кем открыты все дороги?! Что значит долг, если тебе снится шёпот ковыля, горький запах полыни и пыль звездных дорог?

— Я, правда, не могу, Данко, но мне очень приятно, что ты обо мне такого мнения…

— Ну, не хочешь, как знаешь… Тогда хотя бы спой мне на прощание, мы уходим с рассветом, дорога зовёт.

— Что тебе спеть?

— Те странные песни, которые ты зовёшь «песнями старого мира». Спой мне о дороге и о любви…

С губ сорвался тихий вздох. Я ухватила за руку любезничавшую с Эльмиром цыганку:

— Скажи, как зовут скрипача?

Она будто и не удивилась вопросу:

— Это мой дед, Данко. Вы хотите поговорить с ним… Огненная дева?

Я заметила, как напряглись при этом обращении все мои спутники. Анни непонимающе посмотрела на нас.

— Да, я хочу, чтобы он сыграл для меня, — я повернулась к Анни. — Скажи, ты не будешь против, если я спою? Во мне много эльфийской крови, ты же знаешь, во всех нас есть немного огня барда…

Она кивнула, успокоившись.

Цыганка схватила меня за руку и потащила к скрипачу. Он непонимающе смотрел на нас, а я глупо улыбалась. Наши взгляды встретились, и я на миг позволила ему увидеть себя прежнюю. Когда-то он обещал, что узнает меня, сколько бы ни прошло лет. Данко тогда сказал, что видит в моих глазах вечность и звёзды, пепел и одиночество…

Музыка оборвалась на протяжной ноте… Он смотрел на меня растерянно, чуть испуганно…

— Малышка?

Я улыбнулась.

— Ты всё-таки узнал меня. Ты сдержал обещание, цыган… Сыграешь для меня?

Он растерянно провёл смычком по струнам.

— Что сыграть тебе, потерянная малышка? — тихо спросил он. — О чём сегодня ты споёшь страннику, чем утешишь его мятущееся сердце? Что за боль сегодня терзает тебя?

— Слушай меня, странник. Слушай и пусть твоя скрипка поёт со мной. Пусть звучит в этом мире песня странного, старого мира, пусть на губах стынет горечь степной полыни…

С губ потекли столь знакомые строчки, эту песню я пела тогда, прощаясь с ним и ещё не зная, что это, возможно, навсегда. Я пела о том, кого любила больше жизни…

По лазоревой степи

Ходит месяц молодой,

С белой гривой до копыт,

С позолоченной уздой.

Монистовый звон

Монгольских стремян —

Ветрами рожден

И ливнями прян.

Я пела о Лисси… Как и тогда, я пела о нём… И пела вместе со мной старая скрипка, подаренная молодому цыгану моим дедом. Молчали люди, не в силах понять и доли того, о чём кричали наши со скрипкой сердца. Хмурился Эльмир, по щекам Кито текли слёзы, а Кэс смотрел на меня так, как будто видел в первый раз.

Из кувшина через край

Льется в небо молоко;

Спи, мой милый, засыпай,

Завтра ехать далеко.

Рассвета искал —

Ушел невредим,

Меня целовал

Не ты ли один?

Кружилась в танце молодая цыганка, а я была уже не здесь. Я стояла среди листопада и смотрела, как уходит мой отец. Выли псы, чувствуя, как сердце моё рвётся из груди, стремится вслед за рыжеволосым мальчишкой, который уходил от нас… навсегда…

Как у двери Тамерла-

Новой выросла трава;

Я ли не твоя стрела,

Я ль тебе не тетива?

Ты — сердце огня,

Ты — песня знамен,

Покинешь меня,

Степями пленен.

Кэс перегнулся через Кито.

— Мирр, о чём она поёт? Я никогда раньше не слышал ничего подобного.

Эльф загадочно улыбнулся:

— И не мог, это песня пришла из одного из прежних миров, но поёт она её иначе, чем те барды. Она поёт о своём отце, для которого смертные были дороже её…

Кибитками лун —

В дорожный туман,

Небесный табун,

Тяжелый колчан;

Чужая стрела,

Луна — пополам,

Полынь да зола —

Тебе, Тамерлан.

Тревожить ковыль — тебе —

В других берегах,

И золотом стыть — тебе —

В высокий курган.

А мне — вышивать

Оливковый лен,

Слезами ронять

Монистовый звон;

Обручью костра

Навеки верна —

Тебе не сестра,

Тебе не жена.[16]

Пошатываясь, я пошла к выходу из зала, не обращая внимания на выкрики и аплодисменты. Песня закончилась, а боль только начала просыпаться… Та боль, что рвёт сердце на клочки, что заставляет царапать землю в бессильной злобе, обдирая кулаки в кровь.

Страшно отпускать дорогого человека в дорогу, невозможно жить без него, но это ничто, по сравнению с тем, что я так и не сказала ему того, самого главного… Он был моим дыханием и моей кровью… А я отпустила его, я потеряла его…

Я побежала, не разбирая дороги. Чьи-то руки подхватили меня и заставили застыть ледяной статуей.

— Ну же, малышка, не нужно. Прости старого цыгана, что заставил вспомнить. Он ведь погиб, твой Лисси? Или просто ушёл навсегда?