Красное на красном - Вера Камша

— Я что-то плохо соображаю. Какие привидения?!

Как же рассказать о том кошмаре?

— Вы никогда не поверите, эр Август.

— Поверю. Рассказывай.

— Процессия со свечами. Сначала — аббат с совой, потом по двое монахи, за ними рыцари и унары, а в самом конце — отец и я.

— Не может быть. — И так измученный, кансилльер на глазах постарел лет на пять. — Этого просто не может быть! Тебе наверняка приснилось.

— Мы все видели, — извиняясь, прошептал Дик, — только немного по-разному. Отца и себя видел только я, Арно говорит, последним шел кто-то из Эпинэ.

— А остальные?

— Йоганн с Норбертом видели герцога Ноймаринен, а Альберто с Паоло только монахов.

— Они шли по двое?

— Кроме аббата и последнего монаха. И еще все время колокол звонил.

— Опиши мне рыцарей.

— Ну, они были совсем разные, кто-то старый, кто-то молодой, богатые, бедные и одеты по-всякому. Первые, как во времена узурпатора, а последние по-нашему.

— Это все?

— Нет. — Дик немного помедлил, но кто ему поможет, если не эр Август? — Перед тем, как уехать, ко мне приходили Паоло и отец Герман и говорили странные вещи.

— Что именно?

— Паоло сказал, что он мне должен передать что-то старое, что принадлежит мне. — Дик задумался. — Это не сам он придумал, так люди не говорят… Что-то вроде «их было и всегда будет четверо, но у них одно сердце, и оно глядит на Закат».

— Сердце глядит? Ты ничего не путаешь?

— Не знаю… Может быть.

Конечно, он был слегка пьян и очень устал, но Паоло на самом деле сказал об одном сердце на четверых.

— А что говорил олларианец?

— Чтоб я был осторожен, и еще про то, что нет ничего тише крика.

— И все?

— Ну, он долго объяснял, он же священник, но смысл такой.

— Теперь помолчи, — резко сказал кансилльер, — мне нужно подумать.

Дик покорно замолчал, эру Августу он верил, если кансилльер не поймет, в чем дело, не поймет никто. Штанцлер молчал довольно долго, потом вздохнул и внимательно посмотрел на Дика.

— О монахах Лаик я знаю. О них все знают, но видел их мало кто, это тебе не Валтазар из Нохи, который показывается каждую ночь. Я не слышал, чтоб призраки являлись сразу шестерым, и с ними никогда не было никаких рыцарей. У меня только одно объяснение: танкредианцев как-то разбудили, причем намеренно, но кто и зачем — не представляю.

Единственное, в чем я уверен, это в том, что ты видел не себя, а отца.

Не смотри на меня с таким удивлением, мог бы и сам догадаться, хотя мне, конечно, легче. Я Эгмонта знал еще в твои годы, а ты — его отражение.

Но думать ты, надеюсь, в состоянии? Всегда по двое. Рыцарь и унар. Две тени. Первая — юноша, пришедший в Лаик, вторая — он же, но в миг смерти. Почему так — не скажу, тут нужно с танкредианцами говорить.

— Эр Август, а почему все мы видели разное?

— Дикон, я не адепт Знания. Меня больше беспокоит история с клириком и унаром. Боюсь, Ричард, обоих нет в живых. Никогда б не подумал, что стану сожалеть об олларианце, но он советовал тебе быть осторожным и, похоже, знал, что говорит.

— Откуда вы знаете? — выкрикнул Дик, понимая, что в глубине души считал обоих мертвыми, но гнал от себя эту мысль. — Я же сказал вам только сейчас!

— Ричард Окделл, — покачал головой кансилльер, — я не могу рассказать тебе всего, но у меня есть очень веские причины предполагать, что тебя хотят убить. Я не знаю, как в этом замешаны олларианец и Паоло, но просто так в наше время люди не исчезают. Я займусь этим делом. К счастью, два исчезновения в одном выпуске себе не позволит даже Дорак, но за стенами Лаик нужно быть очень осторожным. Об этом я и хотел с тобой поговорить. День святого Фабиана не за горами. Ты уже решил, что станешь делать дальше?

— Разве это зависит от меня?

— От нас зависит все даже тогда, когда кажется, что не зависит ничего. Ты знаешь, что в Фабианов день унаров представят Их Величествам и Высокому совету, где Лучшие Люди[84], не имеющие оруженосцев, выберут тех, кто им нужен. Если нужен, конечно. Людвиг Килеан-ур-Ломбах и Ги Ариго готовы взять тебя. Что ты об этом думаешь?

— Не знаю… Я хочу домой.

— «Хочу домой»… Сколько тебе лет, Дикон? Шестнадцать или пять? «Хочу» — это для Ворона, Окделлы говорят «должен». Ты нужен в Олларии, Ричард. Нужен мне, королеве, Раканам, всему нашему делу.

— Эр Август, — неуверенно пробормотал Дикон, — мне… Что я могу?

— Поживем увидим, но потомок Алана и сын Эгмонта может то, что должен. Нельзя стать воином, не побывав на войне. Нельзя стать талигойским рыцарем, отсиживаясь в старом замке. Я написал твоей матушке, она благословляет тебя. Какой цвет тебе ближе — аквамариновый или алый?[85]

— Мне все равно.

— Тебе не должно быть «все равно». С этих слов начинаются все поражения и все отступничества.

— Тогда… Наверное, алый.

— Цвет королевы, — улыбнулся кансилльер, — понимаю. Катарина Ариго родилась слишком поздно — век истинных рыцарей, к сожалению, прошел, а жаль. Во времена Эрнани Девятого[86]все Люди Чести носили бы алые ленты и ломали копья в честь Талигойской Розы[87]…Увы, Ее Величеству приходится жить в той же грязи, что и нам. Кстати о копьях, когда у тебя выпускной бой?

— Через две недели.

— На какое место ты рассчитываешь? Если забыть об Арамоне и его подлости.

— Если честно…

— Окделл не может быть нечестным. Ты не первый, но, надеюсь, и не последний. Кто из унаров сильнее?

— Эстебан и Альберто, потом Катершванцы и, наверное, Арно. С Эдвардом и Валентином мы на равных.

— Значит, шестой или седьмой. Не так уж и плохо.

— Эр Август. Я стараюсь, но мне никогда не догнать Эстебана и Берто.

— И не надо. Я почти рад тому, что лучший не ты, хотя нашему делу это было бы полезно… Быть первым бойцом, Дикон, опасно. Оружие развращает, людям нравится побеждать, а твоя победа — это чужое унижение и чужая кровь. Не важно, на чьей стороне правда, важно, кто лучше машет клинком. Победитель входит во вкус, начинает дразнить судьбу, смотреть на других, как на грязь под ногами. Его боятся, а он смеется. Ворон начинал с побед в Лаик, и я не знаю, чем он кончит, если его не остановить. Ты хоть понимаешь, о чем я?