Верное слово - Ник Перумов

– Локации не дали, это верно, – кивнул он, словно не замечая раздражения и горечи Потёмкина. – Отчёт тогда у вас, Витя, получился на славу, чего уж там. Но, сдаётся мне, не до конца вы там всё изложили. Умолчали о чём-то. И я даже понимаю, почему.

– Да я никогда… – гневно начал было Виктор Арнольдович. – Неужели ж я за орден или, там, за чин…

– Витя, Витя, остыньте. Какие чины, какие ордена? Я хоть в Москве всю войну просидел, а что творилось, знаю. И помню, кто был тогда членом Военного совета фронта, кто работу вашу курировал, кто над душой стоял.

Потёмкин с досадой опустил голову, губы его плотно сжались.

– Кощеюшка наш драгоценный, – почти ласково проговорил Решетников. – Он, умелец наш ненаглядный. И чтец, и дел всяческих швец, и особого совещания игрец, как говорится. И в Военном совете, и в коллегии наркомата, и в особых тройках. На все руки мастер. И не напиши вы в докладе, что, мол, вооружившись теорией Ленина – Сталина, которая непобедима, потому что верна, одолели мы «зигфридов» и в землю навечно закопали, кто знает, что Иннокентий Януарьевич бы измыслил. А он бы измыслил, не сомневайтесь. Уж я-то знаю. Доводилось слышать, что он на других фронтах проделывал. Писал я, помнится, письма, не одно и не два, хороших магов от опалы – в лучшем случае! – спасти стараясь. Ну, что, прав я, Витя?

Решетников полез за пазуху, извлёк плоскую фляжку, аккуратно отвинтил крышечку, глотнул.

– А-ах… хорошо. Стар я стал, Витенька, стар, без лекарства не обхожусь, да ещё и по такой жаре…

Потёмкин мрачно молчал.

Был и впрямь Иннокентий Януарьевич в Военном совете фронта, был. И слушки о нём ходили действительно нехорошие. Да только, когда ты смерти каждый день в глаза смотришь, как-то… по-другому оно всё становится. Нет, ты не забываешься, помнишь, когда во весь голос нужно, а когда шёпотом, потому что не те герои, что глотку рвут, и даже не те, кто в полный рост в атаку поднимается, а те, у кого враги – убиты, а свои – живы.

Страшился ль он, Потёмкин, уже в ту пору орденоносец и в чинах немалых, жутковатого старика, словно и впрямь секрет бессмертия открывшего? И да, и нет. Скорее, опасался, как и все офицеры на фронте, а маги – в особенности. Но не до такой степени, чтобы отчёты и донесения фабриковать. Хватило с него «серафимов»: как их прикрывал по всем инстанциям, сколько бумаг лживых сочинить пришлось…

– Не боялся я его, учитель. Вот хотите – верьте, хотите – нет. Остерегался, как все, – это было. Но что «зигфридов» мы в землю вбили – не сомневался.

– Не сомневался, но… – тотчас подхватил Решетников.

– Не сомневался, но… – развёл руками Виктор Арнольдович, – …беспокоился. Жуткий бой был, такого за всю войну не припомню. И по всем законам, по всем формулам – полегли «зигфриды». А вот…

– Понимаю, Витя, – Решетников вздохнул почти сочувственно. – И всё-таки корю вас, друг мой. Потому как обязаны вы были сомнения свои, подозрения интуитивные, хоть никакими теориями и не подтверждённые, к делу подшить.

– Сомнения? К делу подшить? Вот тогда мне от Кощея бы и досталось…

– Верно, – снова вздохнул Александр Евгеньевич. – Не взвесишь это ни на каких весах, Витенька. Кто знает, как оно повернулось бы, вцепись в вас Кощей тогда мёртвой хваткой. Умён ведь, чертяка, умел под монастырь подвести, умел, комар носа не подточит… Кое-кого из его добычи мне спасти удалось, а кого-то никак было не спасти. Как же нам потом этих магов не хватало… И когда первую бомбу испытывали, а зажигания никак добиться не могли, и потом, когда носители на стартовых столах рвались… Вы вот небось про этих шестнадцать студентов думаете сейчас? А вы лучше о тех солдатах вспомните, что благодаря вам живы остались, домой вернулись.

Они оба умолкли, словно забыв, зачем встретились. Потёмкин невидящими глазами глядел на размашистые записи Решетникова, глядел – и не мог прочесть ни одной формулы. Умно говорит учитель, понимающе – а всё равно не понимает. И никогда не поймёт, сколько б ни пытался.

Не видел, как сработала формула Эрвина и как «зигфриды» адскими птицами рухнули на подходившие к Комаровке наши танки. Когти вспарывали броню, словно картон, машины вспыхивали одна за другой, и редко кто из экипажа успевал отбежать даже на дюжину шагов.

Вторым заходом, расправившись с целой танковой бригадой, «зигфриды» прошли над Шендеровкой. Потёмкин помнил, как взлетали одна за другой крыши, разламываясь в воздухе и падая вниз тучей огненных обломков. «Зигфриды» играючи подхватывали целые срубы, обрушивая их на защитников, расчищая дорогу идущим на прорыв из котла немцам.

Ничего этого искусный в речах Александр Евгеньевич не видел. Не видел он, как горел Сашка Полёвкин, когда заклинание, что они пустили против «зигфридов» при первой встрече, дало осечку и зацепило мага-наводчика.

– В общем, в целом и в частности – не горячитесь, Витя, дорогой мой, – Решетников снял очки, повертел в руках, щурясь. – Не горячитесь и на меня не обижайтесь. Ну, и необдуманных вещей вслух не говорите тоже. Хоть и маловероятно это – очень! – но могли «зигфриды» инкапсулироваться в качестве последней защитной меры, вполне могли тут пролежать в воронках, невидимые – и пять лет, и пятнадцать…

– Неужто мы бы об этом не подумали, учитель? – с горечью бросил Потёмкин. – За кого ж вы нас принимаете-то?

– Говорю же, Витя, не кипятитесь. Инкапсуляция инкапсуляции рознь, сами ведь знаете. Мы тогда едва первую ступень освоили, а Киршнер с Отто Ганом, хитрецы, уже второй вовсю манипулировали и к третьей подбирались. Мы про это тогда не знали, ни мы, ни союзники. И вам это узнать тоже негде было.

– Мы проверяли…

– Не сомневаюсь, Витя. Но, если они ушли тогда на третью ступень… их бы ничто не отыскало. Тогда не отыскало, я имею в виду, сами ведь знаете. Так что не злитесь, дорогой мой. А то по глазам вижу, о чём сейчас думаете, дескать, не понять мне, всю войну в институте просидевшему с бронью, что вы тогда с Герасимовым пережили. Понимаю, представьте себе, – Решетников вдруг резко выпрямился. – Если это «зигфриды» – сами знаете, что тут повторится. Поэтому нечего взорами на меня сверкать. Рассказывайте. Если не добили, знали это и скрыли – ответите по всей строгости, но сначала – выяснить надо, что здесь за аномалия. «Зигфриды», не «зигфриды», или просто с войны осталось что-то, чего мы ещё не знаем? Даже не «фледермаус» пресловутый, а какая-то интерполяция, наложение, невероятное сочетание? Если да, то отчего проснулось через столько лет? Ничего ведь исключать нельзя, мы просто права не имеем. «Зигфридов» отработаем по полной, но и кроме них надо всё прочее исследовать. Нет ли тут линз глубокого заложения? Может, новый спонтанный магоочаг назревает. Тогда надо искать, кто спровоцировал прорыв. А если старый ожил, тогда надо срочно отряд на магощиты ставить, да и архивы поднимать придётся. Много работы предстоит, Витя, поэтому не стоит за фронтовые воспоминания цепляться. Рассказывайте, пожалуйста, начистоту и по делу, как оно с «зигфридами» было. А то мы с вами, друг мой, всё ходим вокруг да около, а вперёд не двигаемся.