Хрустальная колыбель - Сергей Станиславович Юрьев

Многие события кажутся нам чудовищными лишь потому, что мы не понимаем их сути, истинных причин и последствий. По тем же причинам нас порой не страшит то, что действительно чудовищно.

Ион из Холм-Дола. Наставление летописцам

– Не стоит переживать, прекрасная. Всё равно те, кто останется после нас, не смогут увидеть мир так, как видим его мы. Красота и величие чужды людям, как и неведома им истинная радость. – Созерцатель был слишком стар, чтобы кто-то помнил его изначальный облик, и уже давно никто не решался даже заговорить с ним, зная, что у того на любой вопрос есть сотни ответов, и каждый из них кажется единственным.

От мира Древних осталось лишь неполная дюжина нимф, хромой сатир, не ушедший в Небытие лишь потому, что не распознал ещё всех оттенков вкуса эрдосского вина, и пара фавнов, просто позабывших о том, что жизнь делится на вчера, сегодня и завтра. А чудный сад, который когда-то давно заполнял собой целый мир, теперь лежал на самом дне Колодца Вечности и с каждым мгновением обугливался по краям.

– Не делай ошибки, прекрасная. Да, радость – самое драгоценное, что есть в каждом из нас, и ты, конечно, испытала её от встречи с тем юношей. Никто не смеет тебя осуждать. Нам нечего терять, и всё же я хочу тебя предостеречь… Именно после таких встреч однажды была разрушена гармония мира, в котором были счастливы не только Древние, но и люди. Теперь они хотят большего, чем могут иметь, – и в этом исток их несчастий. Да, мы уходим, а они остаются, но что их жизнь по сравнению с нашей…

Созерцатель уже давно расстался с плотью, решив однажды, что никакая форма не может быть совершенна, а любая красота – лишь набор условностей, которые могут радовать лишь того, чья жизнь коротка. Уже много веков назад он вернул Небытию почти всё, что взял у него для создания изящных форм и чудесных мелодий, а изысканные чувства, полные немыслимых оттенков, ушли сами, уступая место обнажённой мудрости. Когда-то смеющиеся нимфы купались в великолепных фонтанах, поднимающихся каскадом серебряных струй к воротам его дворца, как будто сотканного из лёгких сверкающих нитей в удивительное кружево стройных колонн, капителей и фризов. Прошло время, и эта красота перестала будить в нём радость, а его воображение не рождало ничего лучшего. Он вернул Небытию почти всё, что взял, и уже готовился сам слиться с ним навсегда, поскольку жизнь, не несущая радости, не имела для него смысла.

– У меня теперь есть имя, невидимый… – Нимфа полулежала на лепестке лотоса, погрузившего корни в бездонные недра Несотворённого пространства, и почти не слушала Созерцателя. – Ты знаешь, как это чудесно – иметь имя?

– Знаю, прекрасная. У меня было множество имён, и каждое из них имело значение, пока были живы те, кто дал мне их.

– Но имя может быть только одно.

– Ты цепляешься за вечность. – Голос Созерцателя звучал в пустоте, но нимфе вдруг показалось, что он не слышит ни её, ни себя самого. – Значит, ты хочешь невозможного, а это свойственно людям, но не Древним. Знаешь ли ты, в чём разница между ними и нами?

– Знаю…

– В том, что их души изначально отделены от плоти, а для нас душа и плоть – единое целое. Мы можем жить сколько нам заблагорассудится, но со смертью плоти умирает и душа. А знаешь ли ты, что ждёт тебя?

– Знаю…

– Древние уходят, когда их постигает печаль от пресыщения красотой и радостью, а тебя может постигнуть печаль несбывшегося. Мы были созданы для радости. Утратив её, мы теряем себя.

– А ты знаешь, как звучит моё имя?

– Тебе самой лучше его забыть.

– Но как тогда будет называть меня мой сын?

– Как только он начнет свой земной путь, ты сольёшься с Небытием. И здесь ничего нельзя изменить. Ты не сможешь дождаться, когда на тебя обрушатся его радости и невзгоды, его победы и его поражения, его наслаждение и его боль. Ты будешь чувствовать то же, что и он, но в тысячи раз сильнее. Но ещё раньше Ничто сжалится над тобой, потому что подвластно тебе.