Сумеречный клинок - Макс Мах

— А наковыряно так, потому что самому себе операцию делать длинным мечом ужасно неудобно. Мечом даже зарезаться по-человечески замудохаешься, а уж татуировку снять…

— Может быть, ты, друг мой Ремт, и рисуночек рассмотреть сумел?

— Ну, я же не глазами, — смутился вдруг Ремт. — Я этим… слова не подберу…

— Художественным чувством, — предложил Виктор, вспомнив один давний разговор на тему творчества.

— Художественное чувство? А что! Вполне! Именно им.

— И что это было?

— Это, друг мой Виктор, была «лилия Калли», если ты знаешь, о чем речь.

— Вот те раз! — удивился ди Крей.

Сейчас, как и во многих других случаях, едва услышав новое слово, он уже знал, что оно означает. Но «лилия Калли» — это было нечто такое, что просто так не переваришь.

«Замысловато!» — решил он и пошел к выходу, баню следовало освободить для дам.

6

Съев кусок хорошо пропеченного пирога со свининой и луком и выпив большую кружку густого черного пива, Тина отнюдь не захмелела «с устатку», как можно было предположить, а напротив, говоря высоким слогом, воспряла к жизни. То ли снадобья, что приняла она давеча, все еще продолжали действовать, то ли молодой здоровый организм творил свои маленькие и большие чудеса, но чувствовала она себя если и не отдохнувшей — сделать это она просто не успела, — то все равно бодрой. Разумеется, она не скакала кузнечиком — не дитя малое, — но все ей сейчас было интересно и любопытно, хотя она и пыталась не показывать виду. Еще тревожила Тину судьба Глиф. Крохотная девочка так и осталась одна в лесу. Единственное, что утешало, — это то, что крошка уже пару раз «терялась» в дороге, но всегда — через несколько часов или спустя ночь — находилась сама собой. Ей как-то удавалось совсем неплохо выживать на природе, в лесах и горах, где водилось множество хищников, которые, имея в виду размеры Глиф, представлялись девочке настоящими монстрами. Должны были представляться, поскольку Глиф даже слышать не хотела обо всех этих ласках, лисах и прочих хорьках. Ее это не беспокоило, опасалась кроха каких-то совсем других врагов, но рассказывать о них отказывалась наотрез. Другое дело, что там, где Тина шла три часа, Глиф идти и идти, но и дорога здесь не то что в горах. Вполне сносная и нигде не петляет. Так что, тревожась о «Дюймовочке» и не забывая о ней ни на минуту, Тина могла тем не менее дать волю и своему любопытству.

Мир, в котором она теперь оказалась, был совершенно не похож на тот, что остался в Але. Здесь, в графстве Квеб — одном из почти сказочных Старых графств, — даже названия для всем известных вещей использовались иные. Холм, гора — сопка, долина — распадок. Вот и замок лорда де Койнера стоял на скалистой сопке, запиравшей распадок и господствовавшей над столбовой дорогой, ведущей куда-то на запад. Кажется, в Квеб, который до недавнего времени назывался Старгородом, и, возможно, дальше, к другим землям и иным чудесам. Ну, а здесь, в замке, не только слова, но и вещи были зачастую совсем не теми, какие ты ожидаешь встретить, исходя из своего, пусть и не великого, жизненного опыта. Здесь женщины и мужчины оборачивали свои головы платками, и вся разница, что у женщин платки цветные, яркие, с вышивками и аппликациями, а у мужчин или черные, или под цвет их «лесным» одеждам, в которых легко скрадываться в лесу и горах, не выдавая чужому глазу — человеческому или звериному — тайны свого присутствия. И луки у них были чудные — большие, едва ли не в рост человека, и короткие копья. Да и прочая утварь в замке, в его палатах и дворах, на стенах и в башнях порой озадачивала, а иногда и удивляла.

А потом их позвали в банную палату, и, освободившись от грязной одежды, Тина вступила в облака ароматного, пахнущего лесом и лугом пара, чтобы ощутить наконец и усталость, скопившуюся в теле, и нежное прикосновение жара, ласкающего, но не обжигающего, вопреки природе.

— Как хорошо! — сказала она.

— И не говори! — откликнулась Адель. — Квебская баня всем мыльням пример для подражания. Недостижимый, к слову сказать…

Тина оглянулась. Сейчас она впервые увидела даму Адель аллер’Рипп без одежды и сильно удивилась. Нагота Ады и впрямь была поразительна: тело ее — в меру женственно и одновременно поджаро, мускулисто, но главное — молодо, словно перед Тиной стояла девушка, а не женщина, годившаяся ей в матери.

— Что, хороша? — насмешливо спросила Ада, перехватив взгляд Тины. — Да не бойся, я не по этой части. Ты, как я догадываюсь, тоже. Так что расслабься и получай удовольствие.

Эту фразу Тина уже слышала, но несколько в иной интерпретации. Если деваться некуда, — рассказывала ночью Теа, — ложись на спину, расслабься и получай удовольствие. Все не так безнадежно, как кажется со стороны. Доставить удовольствие может даже старичок, надо только уметь его получать…

— Уже.

— Что именно?

— Уже расслабилась и почти получаю удовольствие.

— Вот и молодец, и, кстати, можешь называть меня Адой и обращаться на «ты». Заслужила!

— Спасибо, Ада, а… а ты не могла бы рассказать мне о моих родителях, а то я так ничего про них и не знаю? Даже имя мое подлинное мне неизвестно.

— Ну, твоего имени не знаю и я, — возразила Адель. — Ты же слышала, я и о твоем рождении ничего не знала. Так что с этим вопросом тебе лучше обратиться к Сандеру. Но сначала, разумеется, следует одеться. Голые девушки наводят мужчин на совсем другие мысли, чем поиск имен.

— Не такие девушки, как я…

— Любые, — усмехнулась Адель. — А себя, детка, ты еще не знаешь и оттого недооцениваешь.

— Прямо-таки! — вспылила Тина, прекрасно знавшая, что с ней и как, или, во всяком случае, полагавшая, что знает. — Нашла красавицу!

— Ну, не все так мрачно! — отмахнулась Ада. — Время покажет, кто из нас прав, а кто — крив. Давай лучше мойся, а то вон грязью до ушей заросла!

И то верно, зачем в мыльню идти, если не затем, чтобы вымыться? Ну, то есть девочки в приюте рассказывали и о другом применении различного рода терм, мыльных бассейнов, банных теремов и парных покоев — а северные земли на этот счет известны широким разнообразием идей, — но Тина предпочитала думать о бане в прямом и безыскусном смысле слова. И в этом смысле нагретое дерево, благоухающий пар и горячая вода оказались ровно тем, что ей сейчас и требовалось, чтобы не только смыть грязь и пыль долгой дороги, но и сбросить усталость и груз непростых мыслей.

— Ада, извини, — спросила она, решительно отложив разговор о родителях на «чуть погодя», — а это у тебя что?

На левом плече Ады красовалось несколько поблекшее, как бы выцветшее, стилизованное изображение цветка, отдаленно похожего на водяную лилию.

— Забудь!

— Как скажете!

— Никому не рассказывай…

— Что я, дура? — возмутилась Тина. — Одно дело — я спросила, другое — пойти языком молоть.