Новгородская сага. Книга 4. Час новгородской славы - Андрей Посняков

— Ты что же, холопье рыло, меня эдак бесчестил?

Холопье рыло? Это ж надо так стражников новгородских бесчестить!

А девка не унималась. Про суд заголосила. Дескать, за шубу испорченную расплатиться кое-кому не мешало бы.

— Да ты ж сама! Сама ж подбежала!.. Да вы ж видели, люди добрые! — Онуфрий обернулся к подошедшим паломникам. — Сама она… изгваздалась.

— Сама, сама! — позевывая, спустился к воротам дядько Кузьма. — Я-то самолично видел.

— Ах, сама?! — взъярилась девчонка. Ну, чисто ведьма! — Тогда уж точно — суд нас новгородский рассудит. А как рассудит, так тому и быть.

— Суд так суд, — покладисто согласился Кузьма. Шепнул напарнику: — Не боись, Онуфрий, вдвоем ее на суде так уделаем, еще и должна нам будет.

— Ждите к вечеру приставов, коль не боитесь!

Девчонка, запахнув испачканную шубейку, побежала вдоль Славны. Куда свернула — то ни Онуфрий, ни дядько Кузьма не видали: открывали ворота паломникам. Те шли к Тихвинской.

Вечером по пути к дому — в этот раз не на Прусскую, а к себе на усадьбу, были и там дела, — Олег Иваныч завернул в посадничью судебную канцелярию.

Епифана Власьевича уж давно на месте не было — домой почивать отъехал. Олег Иваныч поговорил с дьяками, про службу порасспросил, посмеялся. Дьякам лестно. Такой человек, да при такой должности с ними, сирыми, беседы вести не гнушается. В ходе беседы посетовал, дескать, живет в местечке опасном, на самой окраине конца Славенского, почти напротив проезжей башни. Вот несколько лет назад у него самого усадьбу пожгли, да и сейчас времечко лихое — то вопли какие-то по ночам, то поножовщина. Чего хоть там вчера было-то, у башни?

Дьяки наперебой кинулись уверять дорогого гостя, что ничего подобного — ни пожара, ни поножовщины — в тех краях не бывало уже давно. Да и вообще ничего серьезного не бывало. Вот только сегодня одна девчонка исковое заявление написала — обвиняет стражника воротной башни Онуфрия Елисеева в том, что тот испортил ей шубу, ценою в двадцать серебряных денег.

— Дело-то дурацкое, простенькое! Он хоть и испортил, да не нарочно. Девка сама под паклю подставилась.

— Простенькое, говорите? Это хорошо. У меня в приказе людишек много молодых, новых. Вот бы их поучить на таком-то деле.

— Так и берись, батюшка! — хором вскричали судейские дьяки. — Пусть твои людишки и пособирают материалы, поучатся. Потом к нам, в суд, передадут. А чего неправильно соберут — уж мы то поправим, по дружбе.

— И вправду, взять, что ли? — Олег Иваныч почмокал губами.

— Бери, бери, батюшка боярин. Завтра же к тебе иск и отпишем.

— Гм… Ну, ладно. Только вы это, выемку шубы сами сегодня сделайте. Чтоб моим меньше возиться.

Олег Иваныч вскочил на коня и поехал к себе. Погода, с утра игравшая проблесками весны, к вечеру посмурнела, поблекла. Затянули небо низкие серые тучи. Снег — мелкий, словно крупа.

Он подъехал на Торгу к церкви Параскевы Пятницы. Рассчитал верно — как раз зазвонили к вечерне. Именно в этой церкви договорился сегодня встретиться с купеческим старостой Панфилом Селивантовым, старым своим другом-приятелем. Панфил должен возвращаться с Ивановской, где крутил свой непростой бизнес — продавал мелким оптом олово, привезенное из Англии капитаном Эриком Свенсоном.

Олег Иваныч успел к вечерне вовремя, а вот Панфил чуть не опоздал. Уже окончился благовест, когда показалась в дверном проеме черная окладистая борода. Купец был в горностаевой шубе, сверху покрытой блестящей золотистой парчой, в черной собольей шапке с отливом, с золоченой цепью через всю грудь. Под шубой виднелись высокие желтые сапоги-ботфорты и короткая европейская куртка-вамс, сшитая из изумрудно-зеленого бархата. На поясе, тоже по европейскому обычаю, — узкий меч-эспада. Владел им Панфил довольно сносно. Во многом благодаря урокам Олега Иваныча.

Войдя в церковь, купец снял шапку, перекрестился и поискал глазами. Увидев, подмигнул. Протиснулся.

Службу вел молодой батюшка — с аккуратной бородкой и длинными вьющимися волосами. После молитв лично провожал всех у входа, и для каждого находилось у него доброе слово. А иногда и не просто доброе — иногда и веселое.

— Как жизнь, Панфиле? — выйдя на улицу, поинтересовался Олег Иваныч, одетый почти так же, как купеческий староста. Только куртка не зеленая, а темно-голубая.

Надо сказать, европейская мода довольно быстро распространилась в Новгороде. И не только среди мужчин. Девки и даже замужние женщины не прятали волосы, а сооружали на голове прически, что осуждалось ортодоксально настроенными священниками и вызвало созыв специального Святейшего совета Софийского Дома. Большинством голосов (включая и голос самого владыки архиепископа Феофила) Совет постановил: прически разрешить. В Москве это вызвало лютую, ничем не объяснимую злобу.

Приближались выборы.

— Так вот и я о том, Олежа, — Панфил поставил на стол кружку с вином. — Мы, ивановские купцы, тебя поддержим. Нам другого посадника и не надо. Победишь ты — это и наша победа будет. Потому что ты думаешь как мы, как все новгородцы. Нет у тебя противопоставления: знатный — незнатный. И Европу знаешь, глаза безумством московским не застланы. А пройдет в посадники кто другой, даже не обязательно московский человек, вряд ли что улучшится в Новгороде… Ну, еще по одной, да пойду. О, чуть не забыл! — Купец хлопнул себя по лбу: — Мы ведь решили людей выбрать. Тебе в совет да в помощь. А то ведь дел у тебя полон рот, некогда об избрании помыслить. От ивановских купцов меня туда выбрали.

— Рад, Панфиле!

— От посадского люда — Геронтия-лекаря. Ну, ты его знаешь.

— Больше, чем кто-либо.

— От Софийских советуют…

— Гришаню-отрока?

— Его. Ума у него на то хватит изрядно.

— Согласен.

— Ну, остальных сам подберешь. Через три дня соберемся. Лучше у тебя. На окраине и глазу чужому незаметно. Ну, пора мне.

Обнявшись, простились.

Утром у себя в канцелярии Олег Иваныч обнаружил Ульянкин иск.

«Прошу взыскати с Онуфрия за шубу двадцать денег да за испуг десять денег».

Молодец, Ульянка!

А это что? «Вымато…» «Вымато…» А! Протокол выемки. Той самой испорченной шубы. Четко сработали судейские! Любо-дорого посмотреть! И дата указана «восьмого дни», и время «до крика петуха», и даже понятые, «послухи». Все по закону — по «Новгородской судной грамоте». Ни одна собака не прицепится.

С утра же приставы разнесли и вручили повестки: истице, ответчику и свидетелю.

Все трое явились после обеда, ближе к полднику, как было написано в повестках «как солнце заиде за лес».

Первую половину дела (о шубе) решили быстро, прекратили за примирением сторон. Ульянка тут же исчезла — убежала в Гришанину келью, а чем уж они там занимались, бог весть. Олегу Иванычу то не интересно.