«Веду бой!» 2012: Вторая Великая Отечественная - Федор Вихрев

— Принимай внука. Я за ключами. А то еще подумают, что воздушный налет.

Шутка явно не получилась. И чтобы успокоить, я приобнял мать, поцеловал в щеку.

— Где ключи?

— В зале, в секретере…

Скинув сапоги, я прошел в зал и прямо оттуда отключил сигнализацию.

— Па, а мама ругаться будет.

— Будет, когда узнает. Но ты же будешь вести себя хорошо?

— Буду!

— И больше в нашу машину кидать ничем не будешь?

— Не буду!

— Ну, тогда мы ей не скажем. Иди — умывайся. Как зайду — будем обедать.

Я снова вышел на двор. Убрал инструмент. Посмотрел результаты меткого броска юного гренадера. Под подкрылком, собственно, ничего и не было видно. Уже повернувшись к дому, я увидел входящую во двор жену.

— Привет. Ты что-то рано.

— Мы после пятого урока всех отпустили. Тебя берут?

— Пока нет.

— Слава богу!

Она прижалась ко мне, пыльному и потному огороднику, и впервые за наши семь супружеских лет первой поцеловала меня. Весь оставшийся день был волшебной восточной сказкой, в которой не хочется думать о быте, о работе, о грохочущей где-то войне.

Капитан воздушно-десантных войск Белоруссии Николай Климанович, окраина Дзержинска (Республика Беларусь)

Начало войны капитан воздушно-десантных войск Белоруссии Николай Климанович встретил так, как и подобает профессиональному военному, без отчаяния «все! мы погибли», но и без щенячьего восторга. Собственно, он понадобился для того дела, к которому он готовился долгие восемь лет, — защищать свою страну…

Конечно, все было. И ночной звонок со срочным вызовом в расположение, и тревожные глаза жены, и суматоха первого дня, когда его батарею «зушек» перебрасывали то в одно, то в другое место. И некоторый шок в момент, когда до него дошли сначала неясные слухи, а потом — официальная информация о том, что, собственно, произошло и с кем ему предстоит воевать.

К вечеру второго дня войны капитана начал слегка угнетать тот факт, что пострелять по реальному врагу ему так и не пришлось. Климанович всегда со всей белорусской серьезностью относился к своим обязанностям, и на учениях его батарея всегда выглядела очень неплохо. Нет, он, конечно, понимал, что «ЗУ-23–2» — оружие, так сказать, прошлого века, и в общей структуре ПВО, куда его временно передали со всеми причитающимися батарее средствами, оно играет роль пистолета на поясе оператора ПТРК. Оружие, так сказать, последнего шанса. Помнил он и про «ноль целых двенадцать сотых» — именно так в документах определялась вероятность поражения огнем батареи самолета противника. Речь, конечно, шла о современных реактивных самолетах, но все же… Как любят шутить зенитчики: «Сбить не собьем, но напугаем до смерти». Понимал он и то, что война — это не пионерская игра «Зарница» и что профессионалу не пристало сожалеть о невозможности погеройствовать. И все же некий червячок постоянно грыз его самолюбие. Потому что Климанович видел в бинокль вражеские машины, видел, как они вспыхивают и падают на землю после попаданий зенитных ракет, но ни один «Мессершмит» или «Юнкерс» так и не дошел до зоны действительного огня его автоматов. Николай гнал от себя эти мальчишеские мысли, стараясь занять и себя, и своих бойцов реальным делом, но все-таки он очень хотел хотя бы раз врезать по немчуре, отомстить за прадеда, пехотного летеху, который сгинул где-то под Гродно в том сорок первом…

Батарея расположилась на окраине Дзержинска, прикрывая подходы к цехам и складам объединения «Белхим». Позиции выбраны по всем правилам и по науке замаскированы, около каждой установки — по пять левых и пять правых коробок по пятьдесят снарядов да еще тридцать снаряженных лент в длинном ящике. Итого две тысячи снарядов. Он как раз собирался еще разок погонять расчеты на смену коробов, когда радист передал ему наушники: «Командир, Ракорд на связи!» Позывной Ракорд был присвоен дежурному по Западному оперативно-тактическому командованию войск ПВО.

— Рогатка-шестнадцать, на вас идет цель, маловысотная, малоскоростная, высота сто пятьдесят, скорость триста двадцать! На запросы не отвечает. Азимут… Пеленг… Дальность…

— Батарея, к бою!

Расчеты в касках и брониках привычно бросились к орудиям, сбросили маскировочные сети, расстопорили установки, наводчики заняли места на своих жестких сидушках и приникли к окулярам прицелов. С запада накатывался рокот. Никаких сомнений у Климановича не было — с запада мог идти только враг. А вот и он… В бинокль Николай четко разглядел на фоне закатного неба силуэт двухмоторного самолета, идущего со стороны Столбцов. «Какая это модель? — пронеслось у него в голове. — „Юнкерс“, что ли, восемьдесят восьмой? Ну не учили мы этот антиквариат! Сложно, что ли, было таблицы опознавания подготовить? Впрочем, какая разница. Все, дистанция две тысячи…»

— Батарея, три очереди по пять, огонь!

Установки хором рявкнули, на срезах пламегасителей заплясали огоньки. Вторая очередь… Самолет будто запнулся в воздухе, медленно опрокинулся на одно крыло, выбросил шлейф дыма, затем опустил вниз блеснувший остекленный нос и с каким-то совсем не страшным звуком ударился о землю примерно в километре от батареи. Взрыва, как в кино, почему-то не было…

— Сбили! Сбили! — закричал командир первого огневого Сашка Онуфриев, симпатичный парнишка, лишь год назад окончивший училище. — Правда, сбили! Поехали посмотрим!

Удержаться от этого действительно было сложно. Николай отрапортовал Ракорду о том, что цель поражена, прыгнул в «уазик», скомандовал водителю: «Давай туда, прямо через поле!», неодобрительно посмотрел на Сашку и своего зама, которые уже успели забраться на заднее сиденье, но ничего не сказал. Все-таки первый сбитый — это не шутка!

«Уазик» затрясся на кочках, приближаясь к месту, где торчал вверх хвост и нелепо заломленное крыло бомбардировщика. И чем ближе Николай подъезжал к сбитому самолету, тем больше понимал, что что-то в этой картине неправильно, не так, как должно быть… До места падения оставалось еще метров триста, когда он понял, что не так. Звезды. Красные звезды на закопченной дюралевой плоскости.

— Гони! Гони!

Водитель-срочник втопил «на всю железку», не жалея подвески, но Николай уже понимал, что все напрасно и что случилось то, что не будет давать ему спать до конца его дней, сколько бы их ему ни было отмерено. В самолете что-то начинало медленно разгораться, Сашка с замом бегом потащили из «уазика» углекислотный огнетушитель, а Николай все стоял и смотрел остекленевшими глазами на место трагедии. В голове билась одна мысль: «Свои… Я убил своих… Прадеда убил…» Он отошел на несколько шагов, скинул с головы каску, которую в суматохе так и не успел снять, и правая его рука сама собой начала царапать кобуру табельного «Макарова». Потом на него навалились, отобрали пистолет, он как-то неловко отбивался, Сашка ему что-то горячо втолковывал, но слова падали, как в вату, и не доходили до его сознания.