Обреченный рыцарь - Владимир Лещенко

Иная?

Но отчего «псы» засунули мечи в ножны и стали закатывать рукава?

И еще эта девица.

Будто Парсифаль собственными глазами не видел, как она стащила бритта с коня. И как толкнула его руку, когда Гавейн уже чуть было не угрохал своего противника.

Разве так себя ведут девушки, едва не ставшие жертвой грубых насильников?!

– Бросай меч, говорю, иноземец! – повторил длинный.

При этом так нагло оскалившись, что Гавейн не выдержал.

– Эх, елы‑палы! – гикнул он, бросаясь в атаку.

Заработал мечом, точно селянин косой. Влево‑вправо, справа‑налево. Так, как категорически запрещал драться требовательный и придирчивый к подчиненным Ланселат.

И как‑то само собой получилось, что рука вскоре оказалась пустой.

Не всегда гнев хороший помощник в драке.

Вот дьявольщина, подумалось. И стоило бежать столько миль, чтобы вот так глупо сложить голову в далекой полудикой стране? И это тогда, когда судьба, казалось, повернулась к тебе лицом.

В глаза бросилась оскаленная песья морда, выгравированная на доспехе долговязого. Показалось, что тварь смачно облизнулась и пустила слюну.

«А тебе, пришелец с островов, следует опасаться собаки, змеи и крокодила, – вспомнилось вдруг пророчество Востреца. – От одной из этих зверушек погибель примешь…»

Не это ли и имел в виду княжой шут? Ведь не всегда предсказание следует толковать буквально.

Острие вражеского меча уткнулось в кадык. Гавейн сглотнул и попробовал молиться.

– Хватит, Лют! – раздался властный девичий голос. – Побаловали и будет!

– Как скажешь, светлая княжна! – ответил долговязый, убирая оружие. – Воля твоя!..

– И чего это вы себе вообразили?! – прохаживалась взад‑вперед по горнице Светлана. – Что у нас в Киеве порядки хуже, чем в каком‑нибудь занюханном Сераписе?

Перси хотел было возразить по поводу «занюханности» названного княжной города, но промолчал.

Он вообще обалдел от всего происшедшего. Недавние противники взяли их под белы рученьки и с почетом проводили в некий бревенчатый дом, оказавшийся местной вигилией. То есть караульней.

И сами «насильники» назвались… ратниками из дружины епископа Ифигениуса. Или, «псами Господними», как величал их сам его высокопреосвященство. Оттого и эмблема на нагрудниках, известная любому жителю столицы и ее окрестностей. И потому и догадались дружинники, что перед ними не иначе как иноземцы, раз не унялись при виде символа хранителей порядка.

– А чего ж вы тогда девицу обижали? – набычился Гавейн. – То есть…

Он шмыгнул носом и покраснел, потупившись. Княжна лукаво посмотрела на него и подбоченилась:

– Да разве ж меня обидишь? Такую‑то…

Выпрямилась во весь рост. Не в отца пошла. Высоконькая для девы. И статью скорее воин, чем пряха.

И румянец во всю щеку. И русая коса почти что до пола.

– Скажи, Лют! Можно меня изобидеть?

Длинный невесело осклабился и почесал в затылке.

– Тогда что это было? – осторожно поинтересовался Парсифаль.

– А, – отмахнулась княжна. – Это преосвященный ко мне личную охрану на всякий случай приставил. Да я в городе подзадержалась чуток…

– Чуток!.. – возмущенно фыркнул Лют.

– Что, уже и к подружкам в гости сходить нельзя?! – Светлана грозно свела брови и стала разительно похожа на Велимира. – В другой раз не будете под горячу руку лезть! Аль думаете защитников не сыщу? Вон какие парни у тятеньки в услужении!

И этак‑то по‑особенному посмотрела на Гавейна.

У здоровяка сердце ухнуло в пятки…