Ведущий в погибель - Надежда Попова

– Давай, – согласился Курт, кивнув вслед хозяину заведения. – Он сказал, что был лишь единичный случай, причем давно. Ульм – город в некотором отношении характерный, вполне возможно, что сотворивший это уже давно покинул здешние места. Перекусил в пути, так сказать.

– Исключать нельзя ничего, – отозвался фон Вегерхоф, – в этом мире случиться может все, что угодно, однако есть некоторые сведения, говорящие о том, что стриг – из местных.

– В таких случаях, как правило, первым делом принято подозревать местных замковых владетелей, – заметил Курт; тот улыбнулся:

– Попали в точку, майстер инквизитор… С одним из них ты сейчас говоришь.

– И впрямь, – буркнул он, – поневоле задумаешься над тем, все ли ярлыки, навешанные людской молвой, являются суевериями и пережитками. С какой, собственно, величайшей радости было решено, что это не твоя работа?

– Поскольку мое служение в Конгрегации ставится тобою под сомнение, – кивнул фон Вегерхоф спокойно и даже чуть скучающе, – приведу другие обоснования. Во-первых, я не убиваю. Это неразумно и не необходимо. Во-вторых, я живу здесь не первый год; полагаешь, я внезапно поддался старческому слабоумию? Ничем иным объяснить тот факт, что мне пришло бы в голову бросить тело жертвы посреди улицы, объяснить нельзя.

– Пусть так, – согласился Курт неохотно, пытаясь удержать мысли в рамках дознания, всеми силами заставляя себя забыть, с кем говорит, хотя бы на минуту, однако выходило это не столь хорошо, как требовалось бы. – В таком случае, начинай с начала. Что здесь приключилось?

– Выпей, – предложил стриг настойчиво. – Слишком ты взбудоражен; боюсь, сейчас ты будешь смотреть, а не слушать.

– Нет, – отозвался Курт, не сумев смягчить резкость в тоне, и пояснил, вынуждая себя говорить спокойнее: – Тот яд, что убил Хоффманна… Мне он тоже достался – по нелепой случайности. Но досталось меньше, и мне повезло, я выкарабкался; меня подобрал и выходил местный травник. Однако питаться я еще долгое время буду, как немощный старец – вареной преснятиной, запивая водой.

При упоминании о погибшем следователе фон Вегерхоф помрачнел, опустив глаза в стол, и понизил голос, вздохнув уже без прежней усмешки:

– Как он умер?

– Не стану врать, что быстро, – не сразу ответил Курт, и стриг зло поджал губы. – Но и не скажу, что терзался долго.

– Где это случилось и как? В трактире?.. Наверняка глювайн…

– С чего ты взял? – с подозрением уточнил он.

– Логично, – передернул плечами фон Вегерхоф, глядя в наполненный стакан, зажатый в пальцах; настороженность собеседника стриг упорно игнорировал, и, не будь он тем, кем был, Курт поручился бы за то, что подобные мелочи его сейчас тревожат мало, и произошедшее в самом деле воспринято им болезненно. – Яд; надо полагать, не посреди дороги вам предложили выпить или съесть нечто. Значит, трактир. Отравить можно пищу или питье; ты сказал, что и тебе досталось, что досталось случайно – следственно, досталось то, что предназначено было лишь для Эрнста, что было заказано им для себя… Не могу вообразить, чтобы вы поделили его блюдо, точно пара бродяг; вот угостить вином – это в порядке вещей, это мог предложить он и это вполне воспринял бы как должное ты. А вина он не пил. Пил пиво, бывало – что покрепче, но простого вина – никогда, уже много лет. Эрнст любил глювайн. Особенно в холод. Однажды он даже посмеялся по поводу своего пристрастия, сказав, что это – наиудобнейшее питье для того, чтобы незаметно добавить яду: за таким количеством трав и специй можно и не заметить… А из того, что ты не возразил, а полез с ответными вопросами, я делаю вывод, что не ошибся. Где он похоронен?

– Не знаю, – ответил Курт нехотя и, встретив вопросительный взгляд бледно-голубых, почти прозрачных, точно ледниковая вода, глаз, пояснил: – Где-то в лесу, чуть поодаль от жилища того травника; это такая глушь, что я никакими судьбами не найду вновь это место, посему – не знаю. В случае необходимости, разумеется, можно попытаться…

– К чему? – отстраненно возразил фон Вегерхоф. – Пусть лежит, где лежит. Ради успокоения его души следует не перезакапывать, а завершить дело, которое ему не позволили исполнить… Следовательно, к делу, – отмахнувшись от самого себя, встряхнулся стриг, и Курт неловко согласился:

– Да, хотелось бы. Итак, как я понимаю, найден обескровленный труп со следами… укуса?

– Найден труп, – подтвердил фон Вегерхоф. – Femme de mœurs légères[28]– обнаружена возле того трактира, где обыкновенно паслась, за углом. Возле тела были брызги крови и лужица размером с пол-ладони – то, что осталось после фактически полного опустошения. Следы же – отдельная история. Артерия не прокушена, она почти порвана…

– Кто определил стрига? – перебил Курт скептически, на мгновение и в самом деле позабыв, кто перед ним; тот вздохнул:

– Я. То есть, безусловно, молва разлетелась тут же, как только обнаружили тело, однако правдоподобность этой версии установил я.

– Осматривал тело?

– Осматривал, – кивнул фон Вегерхоф и, перехватив удивленный взгляд, пояснил: – Девицу, разумеется, поначалу намеревались попросту спалить от греха, и как можно быстрее, однако я ухватил за шиворот святого отца, на чью совесть повесили эти заботы, и пожелал оплатить расходы, связанные с ее должным отпеванием et cetera[29]. Результат: ее тело оставили в церкви на ночь… ну, а уж проникнуть внутрь – не вопрос.

– И священник не заинтересовался столь необыкновенным проявлением христианского милосердия? – усомнился Курт; стриг усмехнулся:

– В Ульме у меня слава чудика. Подобная репутация защищает от нежелательного внимания и расспросов лучше, чем попытки запереться у себя в замке, ни с кем не общаясь и каждый месяц рассчитывая слуг… Итак, раны. Тело омыли, посему видно было вполне четко, невзирая на рваные края: это следы зубов, ни малейшего сомнения. Эти отметины я узнаю всегда.

– Допустим на одну минуту, – без особенного рвения предположил Курт, – что все, тобою о себе сказанное, является истинным. Допустим, что ты в самом деле агент Конгрегации. Из этого допущения не может ли вытекать вывод, что кто-то инсценировал подобную смерть, зная о тебе и желая подставить?

– Убийца – стриг, – возразил фон Вегерхоф убежденно. – Настоящий. Очень молодой, очень неопытный. Если ты перестанешь прерывать меня, я скажу, из чего я делаю подобные умозаключения. Первое, – продолжил тот, когда Курт умолк, демонстративно подняв руки. – Это сами следы. В устном предании, всем известном и ставшем уже непреложным, всегда упоминается о двух отверстиях напротив яремной вены, однако – след от укуса подлинного стрига выглядит чуть иначе. Человеческая кожа ведь штука довольно прочная, а стенка артерии и подавно; зубы же стрига, вопреки общему мнению, остроты далеко не бритвенной, и для того, чтобы прокусить и кожу, и артерию, требуется немалое усилие. Я этого усилия не замечаю просто потому, что я de facto сильнее; однако, кроме отверстий от верхних зубов, остаются еще глубокие отпечатки от нижних, которые в момент укуса упираются в тело. На мертвой обескровленной коже их несложно обнаружить. И я обнаружил. Второе. Подобное поведение у трапезы – отличительная черта молодых, очень молодых; им не до того, чтобы блюсти пристойность, они нетерпеливы и поспешны, а бывает, что и слегка невменяемы. Они плохо переносят голод, а потому зачастую не думают ни о безопасности, ни о благоразумии. И съедают больше, чем требуется. После им становится дурно, но в следующий раз они поступают так же – не останавливаются вовремя.