Первый отряд. Истина - Анна Старобинец

— …что я — это не она.

— Прости, милочка?

— Вы сказали: «ты думаешь, что я — не она».

— Ну да, ты решила так, потому что…

— Если бы вы приняли меня за другую, я бы сказала: «Вы думаете, что я — это не я». В моей речи не было бы дистанции между той, кем вы меня не считаете, и той, кем я на самом деле являюсь. А вы говорите так, будто вы и она — два разных человека…

— Шестьдесят три, — говорит она.

— Что?

— Шестьдесят три года я живу в этой стране. Здесь говорят по-немецки. Мой муж говорит по-немецки. Не кажется ли вам закономерным, уважаемая корреспондент, что я делаю в моем русском некоторые небольшие ошибки?

Она невозмутима. Она немного утомлена. Но в этот момент я вижу, как напряжены ее руки. Наверняка она когда-то неплохо играла в теннис. Отбив мой мяч, она рефлекторно сжимает невидимую ракетку.

Улика недействительна, господин следователь. У подозреваемого есть железное алиби.

Но от следователя с развитой интуицией я выгодно отличаюсь тем, что не нуждаюсь в стопроцентных уликах. Завести дело и выдвинуть обвинение я могу и без них. Это дается мне дорого. Но этого у меня не отнять.

Она говорит, а я слушаю.

Слушаю, как она месит правду и ложь.

— Хорошо, — говорит она. — В мультфильме многое — правда.

— Был Первый отряд, — говорит она, — и был этот чертов отдел. Он назывался Специальным. Мои товарищи… Леня, Зина, Марат и Валя… да, их убили. А я осталась одна.

— Некропортал, — говорит она. — У Спецотдела была эта штука. Они отправили меня на ту сторону. Туда, где мертвые. Да, я там была.

— Эти шпионы, — почти шепчет она. — Кто они такие, Миша Шприц, Леша Климов? Они не сценаристы, они шпионы, иначе как бы они узнали военную тайну…

Она говорит:

— Военная тайна. Поэтому я все отрицаю.

Она говорит:

— Все совершенно секретно. Поэтому я не в праве давать интервью.

Она говорит:

— Эта такая тяжелая тема. Не береди мои раны.

Она говорит:

— Лучше скажи, кто тебе дал мое дело?..

…Она говорит, говорит. Она врет, и это дается мне дорого. Слишком много вранья. Так много, что я перестаю его слышать. Так много, что мне трудно дышать. Так много, что я уже не чувствую боли.

Я в невесомости. Я ничего не слышу, не вижу, не обоняю.

Я исчезаю.

Но перед этим успеваю сказать ей:

— Вы — не она.