Дитя погоды - Макото Синкай

— Хина, Ходака! — крикнул Наставник из ванной. — Давайте искупаемся втроём!

Мы с Хиной поперхнулись чаем.

— Купайся один! — крикнули мы в один голос.

— Что? Ну тогда, Ходака, давай вдвоём, как два мужика!

— Чего?!

Хина хихикнула и сказала:

— Иди.

— Как тепло... — Мы с Наставником до плеч погрузились в ванну, полную горячей воды.

— Ой? Что это такое? — Наставник нажал на кнопку на стене.

Свет в ванной комнате тут же погас, вместо этого загорелись огоньки в самой ванне, а кроме того, появилась пена. Ванна оказалась с гидромассажем.

— Ух ты! Щекотно! — загалдели мы.

— Освободить ванную!

Хина и Наги дали друг другу пять.

Пока Хина принимала ванну, мы вдвоём приготовили ужин. В тумбочке под телевизором лежали продукты быстрого приготовления и горячие закуски из автомата: якисоба, такояки^[34], лапша, карри, картошка фри и караагэ. При одном взгляде на упаковки у меня потекли слюнки.

— Ух ты, как много всего! Что возьмём, Ходака? — возбуждённо спросил Наставник.

— Давайте всё вместе!

— Что? Правда можно?

— Мне дали увольнительные, так что можно!

— Ура! — Наставник повернулся к ванной комнате и громко крикнул: — Хина, у нас сегодня роскошный ужин!

— Здо́рово! — ответила Хина; её голос отдавался эхом, и почему-то от этого у меня быстрее забилось сердце.

— Я искупалась! — сказала она, открывая дверь ванной комнаты, когда мы один за другим подогревали горячие снеки в микроволновке.

— О, отлично, — пробормотал я и затаил дыхание: на Хине был белый банный халат, она откинула волосы на одну сторону и обернула их полотенцем.

Её кожа, обычно белая, теперь обрела оттенок лепестков вишни. Я вдруг осознал, что пялюсь на неё уже секунд пять, и поспешно отвёл взгляд. Хина будто бы даже не заметила этого; увидев горячие закуски на столе, она издала радостный возглас.

— Давайте есть! — сказали мы и принялись за еду.

— Якисоба — объедение! И такояки! А карри — пальчики оближешь! — восторгались мы.

В самом деле, всё было изумительно вкусно. Мы передавали коробочки по кругу, чтобы досталось каждому. В карри мы положили караагэ, получилось карри с курицей («Просто находка!» — оценили мы), лапшу приготовили за две минуты и согласились, что получилось прямо al dente и гораздо вкуснее, чем в каком-нибудь кафе.

После еды устроили караоке-конкурс, а затем — битву подушками. Кидались подушками и валиками для кровати. Неважно, попадал я, промахивался или же попадали в меня, — весело было в любом случае. Так весело и радостно, что почему-то к глазам подступали слёзы.

Я бросал подушки и думал: «Если Бог есть на свете... Пожалуйста... Хватит. Уже всё хорошо. Мы как-нибудь проживём. Пожалуйста, не давай нам больше ничего, но и не отнимай ничего больше».

Подушка попала Хине по лицу, в отместку девушка бросила свою, и та хлопнула меня прямо по носу.

«Прошу тебя, Боже... — задыхаясь от смеха, я впервые в жизни исступлённо молился. — Пожалуйста, дай нам пожить вот так ещё немного».

Когда настала полночь, часы у изголовья кровати издали электронный писк.

Мы болтали весь вечер, и я сам не заметил, как Наги уснул на постели у самой стенки. Кровать оказалась просто огромная, и мы втроём свободно на ней разместились. Мы с Хиной лежали на спине рядом друг с дружкой, я чувствовал исходящий от неё запах шампуня — такого же, каким мылся сам, — и меня почему-то охватывала гордость. Свет в номере был выключен, только торшер у изголовья тускло освещал царящий в комнате полумрак.

Похоже, вместо снега снова пошёл дождь — я слышал знакомый шум за окном. Однако дождь стучал не так яростно, как раньше. Звук теперь был мягче и нежнее, словно доносившаяся издалека барабанная дробь. Казалось, этому стуку было известно о нашем прошлом и будущем, он просто молча принимал нас такими, как есть, даже не думая упрекать за сделанный выбор.

«Живи, — слышалось мне в этом стуке. — Живи, живи. Просто живи...»

— Хина...

Ободрённый шумом дождя, я достал коробочку с кольцом:

— С восемнадцатилетием.

Я положил коробочку на простыню, и Хина удивлённо взглянула на меня.

— Оно недорогое, но я подобрал такое, чтобы подошло вам.

Хина открыла коробочку, и её лицо расплылось в улыбке — яркой, будто распустившийся цветок.

— Спасибо!

Я смущённо усмехнулся.

— Слушай, Ходака... — Хина вдруг чуть понизила голос. — Ты хочешь, чтобы дождь прекратился?

— Что?

Хина перевела взгляд с кольца на моё лицо. В её глазах с голубым отливом читалось непонятное чувство. Не в силах его разгадать, я просто кивнул:

— Угу.

В это мгновение будто само небо откликнулось на мои слова. Низко загремел гром, а торшер заморгал — похоже, куда-то поблизости ударила молния. Хина отвела от меня взгляд, легла на кровать и посмотрела в потолок. И тут я что-то осознал. Чувство, которое читалось в её глазах, — это...

— Кажется, меня должны принести в жертву.

— Что?

— Нацуми мне рассказала. О судьбе Солнечной девушки. Она должна пожертвовать собой и исчезнуть из этого мира, и тогда вернётся хорошая погода.

Вспоминая твой взгляд теперь, я понимаю, что в ту ночь уловил в нём отчаяние.

— Но... Это невозможно.

Я неловко усмехнулся.

«Чушь какая-то», — подумал я, но в то же время странное чувство утраты зародилось где-то внутри и разрасталось с каждой секундой.

— Да нет, они с Сугой ведь вечно несут всякое. Такого быть не может... Исчезнете? Ерунда какая...

Я не договорил — Хина вдруг поднялась с кровати и развязала пояс халата. Она медленно вытащила левую руку из рукава. Я смотрел, не в силах отвести взгляд, и наконец из-под халата показалась её левая грудь. Я оторопел: лампа просвечивала через её грудь. Тело Хины было прозрачным, как вода, от левого плеча до самой груди, и свет лампы, отражаясь где-то внутри него, подсвечивал кожу. Я только растерянно смотрел на девушку, не в силах осознать происходящее.

Наконец она заговорила:

— Ходака.

Я с трудом оторвал взгляд от прозрачного тела и посмотрел ей в глаза. Казалось, Хина вот-вот заплачет, но она вдруг мягко улыбнулась:

— И куда же ты пялишься?

— Никуда я не... — машинально ответил я. Но нет, нельзя. Мне нельзя плакать. Нельзя, и всё же... — На вас...