В интересах революции - Сергей Антонов

— Как ты сюда попал? — строго спросил Москвин. — Зачем пришел?

— Забыл про дипломатический паспорт, выправленный мне твоими стараниями? — мрачно улыбнулся Леонид. — Впрочем, и без него меня пускают куда угодно. Наша фамилия…

— Не смей трогать фамилию! — воскликнул генсек. — Ты не хотел быть Москвиным. Сам сделал свой выбор!

Человек-памятник давно не видел сына, но смотрел на него исподтишка, стараясь ничем не выдать своего волнения. Эх, Леня в кого ты превратился? Нищий бродяга, зарабатывающий на жизнь игрой на флейте. Творческая, черт бы ее побрал, натура, променявшая блистательную партийную карьеру на жалкое прозябание в обществе изгоев и отщепенцев. Чего тебе не хватало? Ответы на эти вопросы Москвин искал очень долго. С тех пор, как Леонид повзрослел настолько, что смог принимать самостоятельные решения. Тогда-то товарищ Москвин почуял неладное, но был слишком занят строительством партии, укреплением своего авторитета, чтобы вплотную заняться сыном. А своенравный мальчишка делал все, чтобы не пойти по стопам знаменитого отца.

Если Москвин никогда не брал в руки художественной литературы, предпочитая всему труды Ленина, Маркса и Энгельса, то Леонид запоем читал проклятого хиппи Оскара Уайльда и подобных ему писак-извращенцев. Ноты были для генсека китайской грамотой, а его сына шалунья-природа наградила абсолютным слухом. Сказывалось на Леониде и влияние матери — весьма романтичной особы. Ничуть не интересуясь достижениями мужа, женщина лепила из сына типичного московского интеллигента. И вылепила.

Когда Москвин забил тревогу и сменил седенького воспитателя-профессора на комиссара-политрука, изменения в характере Леонида уже стали необратимыми. Он без обиняков заявил отцу, что не собирается быть партийным функционером, сменять генсека на его посту и быть продолжателем его славных свершений. Юношу интересовали музыка и литература. На Красной Линии молодой Москвин не мог дышать полной грудью. Его бесило все, что радовало отца. Окончательный разрыв наступил после того, как Леонид решил отправиться в несуществующий Изумрудный город. Скатертью дорожка!

Не попадайся мне больше на глаза! Живи, как знаешь! Такими жестокими словами напутствовал Москвин сына. Потом он не раз жалел о том, что не смог сдержаться, не сделал ни одной попытки хоть капельку понять свое чадо. Леонид исчез. Долго не давал о себе ни единой весточки и вот появился. В грязном, дырявом плаще без пуговиц, в просящих каши кирзовых сапогах. С тощим рюкзачком, из которого точит обшарпанная флейта. Исхудавший. Наверняка голодный.

— Есть будешь? — Москвин тщетно пытался придать своему голосу грубость. Слова прозвучали слишком тихо. Почти нежно. — Тут у меня стол накрыт. Есть грибы. Копченые свиные ребрышки… Ты, кажется, любил их?

— Дом, милый дом, — натянуто улыбнулся Леонид. — А я думал, ты меня угостишь супом из некрещеных младенцев, по крайней мере. С твоей-то людоедской политикой… Я вот тут побывал на Автозаводской, знаешь ли…

— Ах, Автозаводская! Вот оно что! Ты уже допрыгался до того, что вступил в русаковскую банду? Уж не парламентером ли заявился сюда? Я даже не удивлюсь, если узнаю, что ты принес мне ультиматум от этого отребья.

— Нет, отец, — Леонид покачал головой. — Пришел, чтобы рассказать о женщинах, детях и стариках, осажденных твоей гвардией на Автозаводской. Хочу, чтобы…

— Не стоит, — отмахнулся Москвин. — Автозаводская получает то, что заслужила. Все, кто поддерживает Русакова и его Бригаду, должны знать, что кара настигнет их неминуемо! Пусть их кормит призрак Че Гевары, — хрипло усмехнулся генсек.

Леонид встал. Тяжело поднял голову.

— Я думал… Я готов остаться с тобой. Сделаю все, что скажешь. Отдай приказ снять блокаду. Отмени этот голодомор. Вспомни хоть раз в жизни, что ты не только глава компартии, но и человек. Поступись своими принципами, а я наплюю на свои. Баш на баш.

Москвин вздрогнул. Сердце забилось так сильно, что захотелось прижать к груди руку. Как он сказал? Плюнуть. А чем не выход? Оставить пост. Вовремя и с честью уйти на покой. Пусть его знамя подхватят другие. Он сделал для партии достаточно. Никто не сможет упрекнуть товарища Москвина в том, что он уходит. Разве генсек не имеет права устать? Разве отец не может позволить себе такой малости, как быть рядом с сыном? Последним его распоряжением станет приказ о снятии блокады с Автозаводской. Слова согласия готовы были сорваться с губ Геннадия Андреевича, но в эту секунду его взгляд упал на портрет Ленина. Не смей, Ильич, смотреть так. Заткнись. У тебя ведь не было детей.

Ленин глядел на него с издевательским прищуром. «Собираешься предать товарищей? — пропел в голове Москвина картавый голос. — Быстро же ты забыл о неприятностях, доставленных Красной Линии бандой Русакова. Распустил нюни. Несгибаемый борец оказался слюнтяем. Как мало, товарищ Москвин, потребовалось тебе для того, чтобы бросить партию в самый ответственный момент. Нехорошо, батенька…»

Москвин почувствовал, что вот-вот, что еще мгновенье — и он сорвет проклятый портрет со стены, порвет холст… Почему он не может быть просто человеком? Почему не имеет права?!

Чужим, механическим голосом, не глядя сыну в глаза, генсек выговорил медленно и веско:

— Нет, Леня. Тысячу раз нет. Я солдата на фельдмаршала не меняю…

— Что?

— Уходи, Леонид, — глухо произнес Москвин. — Не вынуждай меня отдать приказ о твоем аресте. Ты что, хочешь в Берилаг загреметь?

Сын молча повернулся и пошел к выходу. Хлопнула дверь вагона. Оставшись один, Москвин сел за стол. До боли прикусил губу. Он поступил правильно. Принял единственно верное решение. Так откуда эта беспричинная злость? Чтобы справиться с приступом ярости, генсек схватил трубку телефона. Он перешагнул через себя. Он сделал это, а значит, имеет право управлять Коммунистической партией метрополитена. Сумеет дать опор всякому, кому не понравится железная москвинская хватка. Хрен вам на постном масле, а не полная свобода действий!

Из трубки не донеслось ничего, кроме тихого потрескивания. Москвин выскочил из вагона, до смерти перепугав часового.

— Что со связью, мать вашу так? До каких пор мне терпеть этот бардак?!

Из-за вагона, как чертик из табакерки, выпрыгнул туго перепоясанный портупеей толстячок-адъютант.

— Разрешите доложить?

— Докладывайте. Только по существу.

— Есть по существу, товарищ Москвин, — затараторил адъютант. — Связь прервана из-за диверсии. Виновники пока не установлены. Возможно — дело рук Русакова. Не исключается и провокация со стороны Рейха.

— Спецкурьера в Берилаг! Срочно! — рявкнул Москвин. — Передать коменданту, что к вечеру он должен предоставить мне полный отчет о ходе выполнения плана «Немезида». В письменном виде! И пусть только попробует сослаться на занятость. Все!

* * *

Пока Москвин устраивал подчиненным разнос, Томский сидел с закрытыми глазами на полу, прислонившись спиной к прутьям клетки, но не спал, как полагали лежавшие рядом Аршинов и Кольцов, а думал, думал из всех сил. С товарищами он посоветуется позже, а сейчас пусть не мешают. Итак, вирус в Метро он не понесет. Решено — раз и навсегда.