Младший конунг - Вера Ковальчук

— Ты так запросто произносишь это — языческие законы, — удивилась Хильдрид, входя. С любопытством огляделась — ничего особенного. Палатка как палатка, только маленькая. И разделена пологом на две части.

— Господь не карает за недомыслие, — туманно ответил священник. — И за ошибку... Как тебя зовут?

— Меня называют Равнемерк, — осторожно ответила женщина.

— Вороново Крыло? Я не очень силен в вашем языке.

— Ты из Англии?

— Я родился в Нортумбрии. Но жил в Области датского права. Был рукоположен, проповедовал. Потом перебрался под покровительство короля Адальстейна. Он — хороший христианин.

— А как мне тебя называть?

— Как угодно. Называют меня по-разному. Кто — Холен, кто — Эдвин, кто — отец Ассер.

— Мне легче Эадвин.

— Пусть так, — священник отставил потир и присел на край скамьи. — Так о чем ты на самом деле хотела спросить?

Хильдрид подняла глаза. Со стены на нее смотрел распятый. Вернее, сильно сказано, «смотрел». Глаза у него были затуманены, именно так, как бывает у человека, умирающего в муках. Глаза затуманены, но лицо строгое, сдержанное.

— Я хотела спросить — зачем вы все так изображаете своего Бога?

Эдвин долго молчал.

— Затем, чтоб всегда помнить.

— О чем?

— О том, что грех искупается лишь страданием. И даже вочеловечившись, наш Господь должен был претерпеть страдание, чтоб очиститься.

— Неужто каждый, кто захочет стать чистым, по вашей вере должен умереть? — удивилась Хильдрид. — Вы этому учите?

— Нет. И Спасителю мы должны быть благодарны за то, что грех теперь можно не смывать своей кровью и смертью, а искупить. Очиститься своим раскаянием. Потому что он на себя взял грех, который нельзя было искупить.

Гуннарсдоттер с уважением посмотрела на распятие.

— Он был настоящим вождем.

Священник слегка улыбнулся, но спорить не стал.

— Если ты хочешь знать больше, Равнемерк, приходи, я расскажу тебе. Отвечу на любые вопросы. Но в следующий раз.

— У меня остался только один вопрос. На земле ведь столько дел... У каждого человека — беды, каждый человек о чем-то молится. Как может один ваш Бог за всем уследить?

Священник вздохнул.

— Не может, конечно. Да и не хочет. Свои дела люди должны решать сами. Никто за них ничего делать не будет. В этом суть свободы воли.

«Это правильно», — подумала Хильдрид.

— Прости, Равнемерк, любознательная женщина, но скоро служба. Мне нужно многое успеть. Если ты придешь побеседовать со мной как-нибудь потом...

— Не буду тебе мешать, Эадвин, — она поднялась. — Спасибо за беседу.

— Не сердись, — улыбнулся он.

— Нисколько.

Выйдя из палатки, Хильдрид, сдвинув брови, посмотрела на небо. Странный у них Бог, у этих христиан. И странно, что ей самой вдруг пришла в голову блажь что-то узнать о нем. Разве у нее нет других дел, кроме как сидеть в палатке с бритоголовым южанином, спросила она себя. И тут же ответила — нет. Не придумать ей никаких дел до самого конца зимы, когда сойдет ледяная корка с берегов, и Хакон вновь отправится на поиски Эйрика Кровавой Секиры. А от безделья и не такое придумаешь, как болтовня со жрецом чужой религии. Кроме того, за время общения с христианскими проповедниками женщина успела усвоить, что многие из них могут оказаться отличными рассказчиками.

После праздника Зимнего Солнцестояния — Гуннарсдоттер была уверена — Гутхорм даже не вспомнит об их разговоре; она решила, будто он очень сильно напился в ту ночь. Но, как оказалось, он ничего не забыл. Просто однажды, чуть погодя после дневной трапезы, Гутхорм заглянул в тот закуток двора, где викинги упражнялись с оружием — самое милое дело помахать копьями и мечами, когда мороз не жалит, когда светло и весело — и подошел к женщине.

— Ну, так что, давай уж сразимся. Потешимся сами, и других повеселим.

Хильдрид посмотрела на него с недоумением.

— Это еще зачем?

— Зачем люди дерутся? — удивился викинг в ответ. — Чтоб драться.

— Да я не хочу.

— Вот так так! Но ты же согласилась!

— Когда это я соглашалась?

— На празднике, — Гутхорм покачал головой, усмехнулся. — Коротка девичья память, верно?

— Как это я соглашалась?

— Ты сказала «ладно».

Хильдрид покачала головой и фыркнула. Стянула с себя куртку.

— Вообще-то я имела в виду «позже поговорим», — сказала она. — Но раз ты меня понял неверно, что ж, давай, устроим поединок. На каком оружии?

— Что за глупый вопрос? Мы что, дети — деревяшками махать?

— Пусть будет железное.

Альв неодобрительно покачал головой.

— Не заводился б ты, Гутхорм, — проворчал он. — Вряд ли конунгу понравится раздор между его ярлами.

— Какой раздор? Я же не собираюсь убивать Равнемерк.

— Во-во. И я не собираюсь. Мир и согласие, — добавила женщина. — Альв, где моя кольчуга?

— Где ж ей быть? На месте, в лофте. Пусть Харальд сбегает.

Харальд не стал спорить — развернулся и ушел. Один из воинов Гутхорма поспешил к другому лофту — тому, который занимал его ярл.

— Хочешь драться в кольчуге? — подзадоривал викинг. — Видно, ты не так уж уверена в себе.

— А ты что предлагаешь? Драться в любимой богами наготе? — весело отпарировала Хильдрид. Ответом ей был хохот всей толпы (а воинов собиралось все больше и больше). — Не согласна. Во-первых, тут тебе не божий суд, во-вторых, холодно, а в-третьих, неприлично.

Оружие и справу принесли быстро. Со всех уголков поместья стягивались люди — всем было интересно посмотреть. Даже на крыше сарая появились две или три любопытные головы — это были, скорей всего, трелы братьев Олафсонов, но на них никто не обращал внимания. Не жалко, пусть смотрят. Альв помог Хильдрид натянуть кольчугу.

— Ну, и зачем тебе это надо? — спросил он недовольно.

— Я и сама не знаю, — задумчиво ответила женщина.

— Кому-то что-то хочешь доказать? Глупо, только с опасностью играешь — и все.

— Не волнуйся, заботливый ты мой, — тихонько рассмеялась Гуннарсдоттер. — Со мной ничего не случится.

— Хватит шутить. Меня и так уже называют Нянькой.

— Тебя это задевает?

— Не задевает вовсе. Мне все равно, как меня называют.

Хильдрид пожала плечами и вынула меч. Не тот, который ей подарил конунг, а прежний, к которому давно привыкла. Он был заметно легче, и когда-то откован самим Харальдом Прекрасноволосым. Завоевывая право называться конунгом всего Нордвегр, он не чуждался и других искусств, кроме воинского, и считался одним из лучших кузнецов Севера. Разумеется, он был на виду, его знали все, и, может, еще и поэтому провозгласили лучшим, но Гуннарсдоттер судила по оружию — оно было безупречно. Меч служил ей уже почти тридцать лет, и оснований жаловаться на него не возникало.