Компрессия - Сергей Малицкий

Однажды Сиф проснулась из-за того, что он прикоснулся все к тому же пластырю на плече.

– Что это? – вновь спросил Кидди. – Рана? Родимое пятно? Татуировка?

– Рана, родимое пятно, татуировка, – весело прищурившись, повторила она вслед за ним таким тоном, что он тут же забыл о собственном любопытстве.

Она умела и объяснять, и понимать. Кидди никогда не приходилось повторять ей что-то дважды или переспрашивать ее. Теперь, по прошествии нескольких лет, Кидди никак не мог вспомнить, о чем они говорили с Сиф целыми днями? Были ли это рассказы о собственном детстве, о переживаниях или что-то будничное, теперь не имело значения. Кидди помнил только внимательный взгляд Сиф и собственное ощущение счастливого напряжения – не упустить ни слова, сказанного ею, и успеть рассказать ей о самом себе все-все-все. И что он теперь помнит? Почти ничего. Хотя каждый ее жест стоял перед глазами. Что же все-таки произошло с того самого момента, когда Кидди покинул летящий дом Уильяма Буардеса, и до того момента, как он оказался на пороге квартиры Сиф? Или нет, до того момента, как Сиф вновь протянула Кидди волоконце утвердителя?

Расставание у дома Билла выветрилось из памяти. Остались только силуэт Сиф, вновь убегающей к океану и напоминающей ускользнувшее из головы важное слово, и прозрачный взгляд Стиая. Он уже никогда не станет для Кидди прежним добродушным парнем. Тем более после того страшного дня, как он выпрыгнул из купе, ударил, а потом встряхнул за шиворот обезумевшее существо по имени Кидди Гипмор, который пытался броситься в опадающий огненный цветок. И когда Кидди вошел в кабинет к Стиаю и получил желанное назначение на Луну, чтобы убежать от самого себя, взгляд Стиая оставался прозрачным. Впрочем, после того дня Кидди уже было все равно, каким взглядом на него смотрит Стиай и что за ненависть плещется в глазах у Михи.

Так что же произошло между океаном и порогом квартирки Сиф? Почти год пустоты? Редкие встречи с Моникой, во время которых Кидди то и дело морщился, чтобы услышать слова любовницы, и стискивал зубы, чтобы не назвать ее чужим именем? Смены в лабиринтах главного опекуна, в которых Кидди сам себя чувствовал невидимым паразитом, пытающимся проесть в совершенной плоти собственный, неповторимый тоннель? Не сны, которых так и не случилось, а почти видения наяву, в которых неизменно на границе восприятия замирала знакомая фигура и смотрела, смотрела, смотрела в его сторону? Постепенно Сиф таяла и тускнела в его воспоминаниях, вот только таяла она не в пустоте, а словно погружалась куда-то внутрь, внутрь самого Кидди, в те его глубины, которых он сам касаться не хотел и не слишком верил в их существование.

Она бросала линию раза четыре, не больше. Однажды, прощебетав короткий «привет» и не дав сказать ему ни слова, Сиф спросила, что случилось с его матерью. Кидди растерянно пробормотал что-то про несчастный случай, о котором он ничего, кроме этого словосочетания, и не знал, но Сиф его ответ не устроил.

– Тебе не интересно? – спросила она.

– Понимаешь, – Кидди замялся, подыскивая слова и удивляясь, отчего он пытается что-то объяснить, – между мною и матерью стоит отец. Все, что связано с матерью, принадлежит ему. Все, вплоть до самого крошечного воспоминания. Он не хочет этим делиться ни со мной, ни с кем. Ну хотя бы потому, что у него, кроме воспоминаний, ничего нет.

– Ты похож на своего отца, – заметила Сиф.

– Судя по ее изображениям, я похож на мать, – не согласился Кидди. – Хотя я был слишком мал, когда она погибла.

– А что стоит между тобой и опекуном? – не поняла Сиф. – У тебя нет чиппера на руке, чтобы навести справки о матери? Да если бы и не было, разве ты не работаешь в системе опекунства?

– Зачем тебе это? – только и спросил Кидди.

– Всегда пытаюсь понять то, что кажется непонятным, – рассмеялась Сиф. – Это мне кажется неестественным – не интересоваться столь важным. Скажи, разве тебя не заинтересовал бы человек, который, например, не знает собственного имени?

– Разве такое возможно? – удивился Кидди.

– Почему нет? – в ответ удивилась Сиф. – Имя дает кто-то, оно не может появиться само по себе.

– Какая связь между моим именем и моей матерью? – спросил Кидди.

– Между тобой и твоей матерью, – поправила его Сиф и сбросила линию.

Попытки восстановить ее ни к чему не привели. Канал был заблокирован.

Во второй раз Сиф сразу спросила:

– Чего ты хочешь?

– Тебя! – признался Кидди, включая автопилот купе, в котором он добирался до своей тогдашней маленькой квартирки.

– Чего ты хочешь от самого себя? – оборвала его Сиф.

Кидди промычал что-то неопределенное.

– Разве ты не задумывался над этим? Ты помнишь слова Билла?

– О границах?

– Да. Ты идешь от одной границы до другой. От рождения к смерти. Ты ничего не знаешь о том, что было до, ни о том, что будет после. Чего ты хочешь от самого себя?

– Именно на этом отрезке? От и до?

– Да.

– Ничего. Лишь бы не пришлось ползти. Хотя рядом с тобой я согласился бы и ползти.

Снова разрыв и блокировка. Через полгода она продолжила разговор так, словно прервала его секунду назад.

– Что бы ты выбрал? Стать листом дерева, чтобы впитывать в себя солнечные лучи? Корнем, чтобы высасывать соки из холодной земли? Частицей ствола, чтобы нести на себе крону, или семенем, чтобы оторваться от дерева и дать жизнь новому дереву?

– Ты сошла с ума, – понял Кидди.

– Что ты хочешь от самого себя? – вновь спросила она.

– Хочу, чтобы ты стала частью меня. – Кидди отчего-то стало смешно.

– А если бы частью тебя стала Моника? – спросила Сиф.

– Она не стала. – Кидди вздохнул, подбирая слова: – Так получилось, точнее не получилось, не вышло, не срослось.

– Ты не смог ее полюбить? Из-за Михи?

– Я не пытался ее полюбить, – глухо ответил Кидди и не сбросил линию, что делал всякий раз, когда Рокки пытался завести с ним разговор о Монике. – Если бы я полюбил ее, мне было бы плевать и на Миху, и на все остальное.

– А сейчас тебе не плевать на Миху? – она явно пыталась в чем-то разобраться; другое дело, что Кидди ни в чем не хотел разбираться, ему все было ясно за вечность до этого разговора. Ясно, что он, Кидди, ведет себя как перегревшийся киберстюард, что Моника явно переполюсовала на своих чувствах, а он сволочь, потому что подбрасывает и подбрасывает в пламя пластик, потому что Миха конечно же все знает, а если не знает, то чувствует, и Рокки знает, и Брюстер, и каждый из них считает хорошего парня Кидди неуправляемым придурком, вот только знал ли хоть кто-нибудь из них, что это такое – мутные глаза потерявшей разум женщины, что они страшнее всего и нет ничего слаще короткого счастья, приносимого тобой, даже когда ты знаешь, что за ним не последует ничего!