Ричард Длинные Руки - фюрст - Гай Юлий Орловский

Я смотрел вслед удаляющемуся чудовищу, явно же оно когда-то танцевало на месте раз в год по большим праздникам. Потом… когда люди исчезли, стояла несколько веков в неподвижности. Затем по истечении лет или веков что-то случилось… к примеру, подземный толчок, крохотное такое землетрясение, что улавливают только чуткие муравьи. Никто ничего не заметил, но танцующую статую сдвинуло на миллиметр, в ней тоже что-то сдвинулось, и самопроизвольно начала прерванную ритуальную пляску. Но теперь центр проходит не строго через центр ее тела…

Через несколько лет уже ходила в танце на крохотном утоптанном ее ногами пятачке, с каждым годом расширяя его больше и больше. Земля внутри утоптанного круга стала плотнее камня, ни одно зернышко не прорастет, но у меня странное ощущение, что на каждый круг у нее отпущен некий лимит времени или энергии… Потому сперва годами топталась на месте, вбивая землю глубже и глубже, а каждый расширяющийся круг все выше и выше. Возможно, через несколько лет уже не сможет землю втаптывать, не будет успевать… или же начнет двигаться так быстро, что перегреется и разлетится на куски…

Мишель, самый рассудительный, сказал тихонько:

— Она каждый круг танца делает на толщину конского волоса шире, верно? Это немного, но за неделю расширяет круг на дюйм!

Я пробормотал:

— Это понятно…

— У нее голова закружилась? — догадался Яков. — Это и понятно, сколько кругов намотала, как осел на водокачке!

— Я бы взял ее на корабль, — сказал я, — если бы как-то удалось приспособить к делу…

Юрген предположил неуверенно:

— А нельзя ее на шпиль, чтобы якорь поднимала?

— Еще могла бы и зацеплять-отцеплять на дне, — сказал Яков. — Да и вообще зачем с такой якорь? Если не дышит, то могла бы прыгать за борт вместо якоря и держать корабль за канат.

— А в безветрие таскать на веревке? — спросил Юрген. — Эх, сколько дурной силы пропадает!

Джон сказал с чувством:

— Я восторгаюсь нашим Юргеном!.. Смотрит на эти три пары… и думает про весла. То ли дело Яков и Мишель, вон на что уставились, аж слюни текут. Не-е-ет, думаю, пусть себе здесь танцует. А когда всех перетопчет, мы этот остров объявим своей собственностью.

Юрген сказал с жалостью:

— У нас на водокачке, помню в детстве, шесть пар осликов колесо крутят!.. А тут ее одну можно приспособить… И танцует, и воду качает, здорово?

— Возвращаемся, — сказал я.

— Думаете, — предположил Юрген, — кто-то этот островок уже своей собственностью объявил?

Летний закат всегда неизмеримо ярче и красочнее зимнего, там едва алеют облака, солнца не видно вовсе, а здесь в бездонном небе громоздятся целые облачные горы, пурпурные, багровые, оранжевые, в их недрах разверзаются бездны, рождаются новые миры, и стоишь потрясенный, словно присутствуешь при сотворении вселенной…

Голоса постепенно затихли, народ убрался вниз, за исключением дежурных, здесь они именуются вахтенными, а я тайком пробрался на корму. На миг острая тоска стиснула сердце. Что я снова делаю, дурак? Нырнуть в море ночью? А вдруг Ордоньес передумает, всех нас сжигает нетерпение, и поведет корабль дальше?.. А я останусь в океане один?

Руки дрожали, а ноги тряслись, когда я по веревке сполз к воде, это чтоб не было всплеска, что насторожит вахтенных.

На этот раз не стал пытаться превращаться в дракона, сразу перекинулся в ихтиозавра или плезиозавра, не знаю, или что-то среднее между ними, но думаю, что-то определенное, что-то с этими превращениями есть странное, какая-то закономерность…

Да, именно закономерность. Легче всего превращаюсь в то, что есть в моей родословной и записано в генах. Даже птеродактили там, хоть и в боковой ветви: кистеперая рыба выползла на берег и дала начало ящерам, а те уже разбежались по суше, некоторые начали лазить по деревьям и отрастили крылья, другие вернулись в воду и стали ихтиозаврами, третьи отважно шли вперед и стали млекопитающими…