Вурди - Владимир Колосов

— Да не знаю я. Но что-то похожее должен был говорить. Точно.

— А она? Уехала? — не выдержал кто-то.

— Так ведь вурди же… — прошептал Хромоножка.

— Ну и что с того, что вурди? — прошамкала Гергамора. — Любовь-то кому хочешь голову задурит. Конечно, здесь, в Поселке, случись что, живность какую поймал (кролика проще всего — в каждом дворе, почитай, будут, а в лесу и не перечесть), ну и жажду свою кровушкой и перебил. А там, куда звали ее (кто знает?), может, и живности-то нет. Только не думала она об этом. Пошла бы с ним, ой как пошла!

— И все?

— Все.

— Тьфу! — сплюнула в сердцах Тина. — Рассказала! Ха!

— Погоди, Гергамора. А ты-то откуда узнала, что она — вурди?

— Видела кое-что. Ходила я за ними, следила, что греха таить. Они на речку — и я. Они в лес — я за ними. Хвостом. Она же, Анита, как? Увидит веточку острую и ему: «Давай обойдем — поранишься до крови». Корень гиблого дерева — ногой, значит, сюда не ступай. Ножи в своем доме (жил-то заезжий у нее) все затупила. Дрова колола сама — мало ли что. Он все удивлялся ее заботе — за любовь жуткую принимал, любовь-то и впрямь жуткая была, — хмыкнула старуха. — Да и сама я сначала про любовь думала. Только не уберегла Анита его. Хлестануло как-то заезжего по лицу. В лесу это было. Царапинка-то небольшая, а кровь пошла. Тоненькая такая струйка. Сначала по щеке. Потом по подбородку. Тут-то все и случилось…

3

— Ну наконец-то!

Рука Гвирнуса коснулась шершавой стены, и он облегченно вздохнул. Если не окна, то хотя бы стены в этой дурацкой хижине были на месте. «Точно ведь — и как это я сразу не догадался? — повелитель голову задурил, — подумал нелюдим. — Они это могут. Сволочное племя. И шутки у них — тьфу! Прав был отец: мать-то его все уговаривала, мол, с повелителями проще жить, а он ни в какую».

Гвирнус вздохнул, прислонился щекой к пыльной стене.

Умерли они. Давно.

Отец в лесу. Ушел — не вернулся. Обычное дело. В Поселке обычное. Мать как чувствовала. Перед охотой он поранился слегка (дрова колол). Щепкой садануло. Ссадинка на руке так себе — пустяковина, но мать в слезы. Не ходи, мол, тяжко у меня на сердце, сиди дома, с голоду небось не помрем.

Не послушал — пошел. А там — то ли ведмедь задрал, то ли в болоте утоп, то ли оно это самое подвернулось. Ну и мать вскорости. За ним. Рыбу она взялась, как отца не стало, удить. Раз, другой поудила, а в третий…

Гвирнус мотнул лохматой головой: «Ну все, хватит, Ай-я там рожает, а ты…» Он шагнул вдоль стены и как-то легко, почти сразу, нащупал дверную ручку. Слишком легко. «До окна, значит, не добраться, а дверь — на тебе! — усмехнулся про себя нелюдим. — А ты, как и все, дурак, братец, — мысленно обратился он к тому, кто по-прежнему наблюдал за ним из темноты, — повелитель не повелитель, а — дурак. Что, не понимаю? — выпроваживаешь ты меня. Чужого глаза не любишь. Старухино барахло стережешь? Или прячешь что?» Эта мысль невольно кольнула нелюдима.

— Прячешь ведь, а? — пробормотал он вслух. — Что же такое мне видеть не след?

Он дернул ручку, дверь послушно скрипнула и открылась. В хижину хлынул свет. Нелюдим огляделся. Так и есть. Окна занавешены темными тряпками («Зачем это?»), вся комната завалена вурди знает чем: тряпки, полусгнившие стулья, пара сундуков посреди комнаты. На столе — глиняный чан с торчащими из него хвостиками лука. В углу — огромная, заваленная кучей подушек и подушечек кровать. В другом, ближе к печи, — деревянные ящики, в которых, едва нелюдим приоткрыл дверь, заверещали, запищали во всю мощь — теперь нелюдим уже точно знал, не крысы — кролики.

«Голодные небось, — подумал Гвирнус, — на улицу бы их».

Ну и что тут прятать?

«Иначе с чего это было меня дурить? Погляжу, — усмехнулся Гвирнус, — так ли, этак, а старуху придется ждать».

— Ну держись, — прошептал он, подкладывая дощечку под дверь, чтобы та не закрылась, — нечего было со мной шутки шутить. Сам напросился.

Он вернулся в хижину, подошел к одному из занавешенных окон. Протянул руку, чтобы сорвать с окна темную тряпку, но лишь отогнул уголок, как тут же замер: ему вдруг показалось, что за окнами хижины Гергаморы нет ни Поселка, ни леса, ни Зуба Мудрости — ни-че-го…

4

— Кхе… Тут-то все и случилось, — повторила Гергамора. Ее голос понизился до хриплого шепота. Она тяжело дышала ртом, в старческом горле что-то клокотало, булькало; старуха несколько раз судорожно сглотнула накопившуюся слюну. А затем продолжала: — Царапинка, значит, пустяковая. Он и внимания не обратил. Только рукой кровь по щеке размазал и зашагал дальше — грибов в то лето много было. Вот они с Анитой и баловались. У нее к тому моменту уж полная корзинка была. И грибы все как один отборные — не мелочь, знатные грибы: умела она их собирать; впрочем, теперь собирай не собирай, а такие и вовсе не растут!..

— Заладила, — возмутился кто-то из остановившихся послушать старуху рыболовов, — сначала про платье. Теперь вот про грибы. Ты еще скажи, что и рыба в реке не та. И ведмедь мелкий пошел. И шкуры на зверье облезли. Этак тебе до вечера россказней хватит.

— Ты давай не о ерунде всякой, о вурди рассказывай, — поддержали остальные.

— Не могу я так. Разное в голову лезет. Перепуталось все. А тут — любила ведь я его — сколько лет прошло, а все равно волнуюсь… Ну ее, Аниту… Я много чего про вурди знаю — это теперь их вроде как нету, повывели. Я лучше про другое расскажу… да вот про Найденыша, а?

— Не знаем мы твоего Найденыша. Может, и интересно это, а раз начала про Аниту, так и продолжай. Только не про грибы — про Аниту, — потребовали сельчане.

— Кхе… О чем это я? А! Про грибы. Так вот, как Анита эту самую царапинку учуяла — что с ней сталось! Затрясло ее, значит, всю. Корзинку из рук выпустила — грибы так ворохом и посыпались. Я еще подумала тогда: «Неужто на гиблый корень наступила? Как же заезжий-то с ней? Он про этот корень, верно, и не слышал вовсе». Только недолго я так думала. Интересно мне было. Я кустики, за которыми пряталась, чуток раздвинула, чтобы видеть лучше, не сильно — самую малость, а то ведь и заметить могут. Малинник это был. Колючий — ужас! Я и сама-то поцарапалась (хорошо, не до крови), ну и ягод, понятное дело, не удержалась (молодая была, глупая), все-таки нарвала и — в рот…

— Кхе! — передразнила старуху Тина.

— Опять вам не то? Ну вас! Перебивают на каждом слове. Вкусные были ягоды…

— Теперь такие не растут. — Тина ехидно усмехнулась. — Мы раньше от хвори помрем, чем ты до конца доберешься…

— А ты меня не учи! Мала еще! — гневно оборвала ее Гергамора. — Шумнула я тогда малость, кустами-то. Анита аж вздрогнула, побелела вся. У них, у вурди, что нюх, что слух — о-го-го! Я ведь, почитай, в двух шагах от смерти была. А может, и нет, — загадочно пробормотала Гергамора. — Ну я затаилась — даже дышать перестала. Анита головой влево-вправо повела: вроде никого. Успокоилась чуток. А пока она стояла, заезжий далеко ушел. Ты где, кричит, потеряла я тебя, откликнись, мол. А голос-то странный стал. Будто и не Анитин вовсе. Булькающий, низкий такой, вроде как у меня. Заезжему бы бежать куда подальше, но он-то откуда знал? В общем, откликнулся: «Здесь я! Иди сюда, через низинку, тут грибы какие-то чудные. Шляпки красивые, только не знаю, рвать ли. Первый раз такие вижу. Может, отрава, а?»