Ученики без имени - Анастасия Бэйланд

обжигает. Лай Чжи передергивает, но он снова подносит горлышко к губам. Если залпом, говорят, забирает быстрее. И вместо того чтобы лить сначала в бокал, он пьет прямо из бутылки. После пятого торопливого, крупного глотка спирт чувствоваться почти перестает. Впрочем, ничего другого там особо и не чувствуется.

«Это противное сладковато-кислое – виноград? – думает Лай Чжи, пока еще в состоянии думать. – Почему он такой вкусный в виде ягоды и такой мерзкий в вине?»

От алкоголя тепло. Проходит дрожь, скрадывается, отступает вглубь тела. А комната превращается в карусель. На двенадцатом глотке Лай Чжи отнимает горлышко от губ, слизывает жгучую влагу, которая уже почти не кажется противной, и шатается, с трудом ловя равновесие во внезапно закачавшемся пространстве. Смеется, дернув рукой и чуть не опрокинув бутылку, – почему-то его забавляет, что трудно стоять на ногах.

Он медленно оседает на пол – скорее, почти падает, – закрывает глаза и опирается спиной на край кровати, ощущая, как тело становится тяжелым и ватным от всепоглощающей расслабленности. Как будто его медленно-медленно заполняют чем-то тягучим, как расплавленный воск или топленая карамель. Твердое дерево острой гранью впивается в лопатки. Единственное, что не качается. Относительная точка опоры.

Наконец-то хорошо. Даже слишком хорошо.

Не глядя, Лай Чжи снова подносит бутылку к губам. Попадает не с первого раза, наполовину обливается. Холодная жидкость стекает по губам и подбородку, оставляя ощущение липкого, капает на одежду, все больше и больше с каждым глотком, – но почему-то плевать, что вином на чистое. Тепло становится жаром, скапливается в груди и животе, как угли. Лай Чжи свободной рукой стискивает слегка влажную ткань футболки.

Оттого что он курил прямо в комнате, воздух все еще наполнен запахом вишни. Лай Чжи втягивает его, еще больше усиливая головокружение. Люди не врали. Он такой легкий… будто подвешен в воздухе. Наверное, лучше не открывать глаза, чтобы не спугнуть это ощущение.

О чем он думал до того, как начал пить, не получается вспомнить.

Всполохи под веками похожи на росчерки цветного карандаша. Оранжевое по черному. Красиво. Лай Чжи наблюдает за переливами цвета и почти не слышит щелчок двери. Он по-прежнему даже не пытается приподнять веки, плавая в своей личной невесомости. Какая разница, кто там решил зайти?

– О боги. Ты что, еще и комнату решил полностью провонять?

Цзюй Си. Вернулся. Его теперь надо накормить, ведь наверняка не спускался в буфет. Лай Чжи хочет сказать, чтобы залез в холодильник, но получается протянуть только что-то не вполне членораздельное. Такие… забавные булькающие звуки, спотыкающиеся, заплетающиеся друг о друга, как цветные змейки. Лай Чжи коротко смеется. К нему приближаются шаги.

– Ты что, пьяный? – спрашивает Цзюй Си.

– Не-е-ет.

– Ты пьяный. Абсолютно. И ты достал ту бутылку, которую мы прятали от Лю-фужэнь[24]. – Цзюй Си звучит грубо. – Какого демона ты решил так налакаться?

Лай Чжи морщится. Ужасная формулировка. Голова почему-то начинает крениться вперед. Приходится дернуться, резко выгнуть шею, упираясь затылком в матрац. Лай Чжи почти чувствует, как поворачиваются суставы позвонков. Медленно приподнимает веки. Перед глазами все расплывается, видно как сквозь толщу воды. Моргнув, он все же с трудом различает недовольное лицо склонившегося к нему Цзюй Си.

Где он это уже видел? Он же где-то…

Ох.

Лай Чжи вспоминает. Грудь печет, и он все еще легкий, как перышко, но эта легкость вдруг перестает радовать. Он поднимает руку, пытаясь коснуться Цзюй Си, но тот стоит слишком далеко и пальцы хватают только мерцающий воздух между ними. Лай Чжи роняет ладонь вниз – она со стуком ударяется костяшками об пол, но он почти не ощущает.

Никогда не мог дотянуться, и сейчас тоже не получилось.

– А-Си, – язык не ворочается во рту, слишком большой и разбухший, – почему ты такой злой? Ты же… еще не знаешь…

– Что я должен знать? – недоуменно спрашивает Цзюй Си.

Все такое светлое. Почему же он будто оказался на краю пропасти? Лай Чжи пытается встать на ноги. Когда начал настолько сильно качаться пол? Он шатается в сторону, врезается бедром в стол. Что-то падает. Вроде бы не он. И не бутылка, она все еще в руке. Лай Чжи снова делает глоток, быстрый и отчаянный. Вино обжигает язык и тяжело соскальзывает вниз по пищеводу.

Как горячо. Это слова так жгутся внутри? Ему надо выпустить их наружу и тогда станет легче? Но ведь Цзюй Си исчезнет.

– Так, тихо-тихо-тихо, – говорит Цзюй Си. – Ну-ка, давай сядем, пока ты комнату не разнес. И дай сюда бутылку, придурок.

Его руки аккуратно разжимают крепко сомкнувшиеся на горлышке пальцы, отбирая бутылку. Касаются плеч, сжимают, осторожно тянут в сторону. Лай Чжи отчаянно смотрит, запоминая каждую линию внезапно оказавшегося всего в десятке сантиметров лица. В горло поднимается ком – нет, обжигающий уголек. Лай Чжи хватается за шею. Дышать больно.

Пропасть так близко. Он упадет, непременно упадет.

– А-Си…

– Ну чего тебе?

– А-Си, я… – Его пробивает на слезы. – Я виноват. В том, что Юэ-гэ… В том, что случилось.

Цзюй Си замирает. Пальцы на плечах сжимаются сильнее, почти причиняя боль. Лай Чжи заслужил. Сесть так и не удалось, и теперь он качается, теряясь в колышущемся мире, в пляшущем вокруг огненном свете, в жаре, который все больше и больше охватывает тело. Лай Чжи отчаянно цепляется за рубашку Цзюй Си, словно еще слово, и тот сделает шаг назад, уйдет, растворится навсегда.

По щекам течет влажное и горячее, отчего мутно в глазах. Лай Чжи забыл, что умеет плакать.

– Мы сидели… одногруппники. Мои. – Тяжело говорить. Не складываются слова, с трудом двигается язык. – Немного пили… полбокала, мне дали полбокала. Они смотрели запись ректора… про Юэ-гэ. Они начали… начали говорить, он слишком идеальный… их это раздражает. Я сказал, он не видел настоящей жизни. Что ему… стоило бы увидеть.

Цзюй Си резко встряхивает его. Все в голове перемешивается, мир смещается, и уже не получается поймать равновесие. Лай Чжи сильнее сжимает чужую рубашку, пытаясь удержаться на ногах. Там пропасть, прямо под ним, – если Цзюй Си исчезнет сейчас, то Лай Чжи провалится.

Он должен молчать. Но от слов першит горло. Осколки, прямо там, у корня языка. У него нет выхода, нужно их выплюнуть, иначе задохнется.

– Зачем ты так сказал?! – яростно выпаливает Цзюй Си. Он весь пропитан гневом, таким ослепительным и оглушающим, что Лай Чжи перестает видеть и слышать. – Зачем?!

– Я… я завидовал ему. У него все получается, а я… Это просто вырвалось. Я не хотел! Правда не хотел! Я не знал, что кто-то напишет желание, что Чэнчжэнь способен