Ричард Длинные Руки - эрцфюрст - Гай Юлий Орловский

Они слегка опешили, когда я решительно прошел мимо трона. Шаги мои прозвучали неестественно громко, словно вдруг оказался в огромной пещере, тень от люстр и светильников внезапно выросла до гигантских размеров.

Я остановился перед стеной, пошарил по ней растопыренными пятернями. Барон подошел первым и встал чуточку сбоку, ладонь на рукояти меча.

— Сэр Ричард, — произнес он холодновато, — помощь нужна?

— Да, — ответил я.

— Чем могу?

— Не заслоняйте свет, — сказал я.

Он засопел недовольно и отступил, а церемониймейстер поступил мудрее, просто стоял в сторонке и смотрел.

Под моими пальцами камень начал разогреваться, но еще раньше от моих ладоней по нему покатила краснота, будто стена раскаляется, вот-вот поплывет, однако нет, твердая, а мои ладони хоть и припекает, но не настолько, чтобы с воплем отдернул.

На стене проступили изломанные молнии, яркие и неожиданные. Некоторые линии сдвигались, я не сразу сообразил, что это сам их перемещаю, барон и то догадался, засопел возбужденно, вперил взгляд, словно сейчас сложит из них нечто особенное.

Однако одни линии слушаются, другие нет, наконец я понял, что слушаются только в тех случаях, когда тащу в нужную сторону, а потом все замерли, начали наливаться огнем, вспыхнули, оплыли, будто расплавленный воск, угловатые очертания смягчились…

Барон снова ахнул, а в этот раз за ним и церемониймейстер потерял невозмутимость, сказал непривычно громко:

— Святые небеса… это же…

— Это он, — проговорил барон колеблющимся голосом.

Церемониймейстер сказал с торжественным воодушевлением:

— Я же говорил!

— Но, — прошептал барон потрясенным шепотом, — как он сумел?

Я тупо смотрел на пылающее красным огнем изображение на стене. Там крупное лицо человека, сдвинутые брови, напряженный взгляд, стиснутые губы…

Это лицо я где-то видел, сознание отказывается признавать, что это вот оно и смотрело на меня из зеркала, обычно у меня дурацки приоткрытый рот, здесь же некто получше меня… Или меня, как говорится, так видят?

— Ваше высочество, — сказал церемониймейстер ликующе, — это знак!

— Ага, — тупо сказал я.

— Вы о нем знали!

— А как же, — пробормотал я. — Сюзерен усе должен знать, а то как же? Это ж непорядок будет.

— А какой знак? — спросил он с восторгом.

— Щас узнаем, — сообщил я мрачно.

Они с бароном охнули, когда я вытащил меч из ножен и с силой ударил рукоятью в свое изображение. Еще раз ахнули, когда портрет злобно перекривил рожу.

— Ему это не нравится, — вскрикнул барон.

— Странно, да? — спросил я с ехидцей.

— Но, ваше высочество…

— Надо, барон, — сказал я, — надо. Об этом еще и песни будут!

— Песни? Какие песни?

— Разные, — ответил я. — Все переврут, сволочи.

Я ударил еще трижды, сильнее и сильнее, камень начал крошиться, трескаться по линиям. Барон и церемониймейстер сопели возбужденно, в зал заглядывают мои телохранители, но сами не входят и других не пускают.

Наконец один из кусков зашатался и упал на ту сторону. Я с энтузиазмом ударил еще и еще, остатки каменной стенки рассыпались.

В небольшой нише скромно блестит кое-где покрытый пылью кувшин с высоким горлышком. Сердце мое ликующе затрепетало. Спасибо, дорогой друг Зигмаринген! Все-таки сделал, как обещал! Тогда в последние минуты пребывания в том мире мы обговаривали, как передать мне средство спасения, если удастся отыскать его на островах, один из советников и предложил именно такой вариант.

Барон и церемониймейстер остановившимися глазами смотрели, как я хозяйски вынимаю кувшин, отряхиваю пыль, снимаю паутину, откуда она только и взялась, когда тут сроду не было мух. Хотя да, паутину плетут пауки, а они дурные…