Я живу в этом теле - Юрий Никитин

После паузы раздался снова вздох, а голос, в котором дрожалислезы, упал до шепота:

– Уже… Потому и звоню. Приезжай, я сам не смогу.

Я поколебался. Пес у отца едва не такой же старый, как онсам. Дряхлый и облезлый, со слезящимися глазами, но сейчас дело не в собаке,страдает этот человек.

– Через полчаса буду у тебя.

Дверь отцовской квартиры такая же старая, обшарпанная,особенно если пройти, как я прошел, мимо сверкающих дверей соседей:бронированных, отделанных дорогой имитацией под дерево.

Отец открыл дверь раньше чем я дотронулся до кнопки звонка.С желтым изможденным лицом, осунувшийся, словно всю ночь стоял под проливнымдождем, глаза воспаленные, а под ними темные мешки, похожие на изношенные сетидля ловли рыбы.

– Что ты с собой делаешь, – сказал я с сердцем.

– Джой…

– Пойдем, – оборвал я.

Отец закрыл за мной дверь, что-то говорил, оправдываясь, япрошел на кухню. Середину занимал старый вытертый коврик, а на нем на бокулежал, вытянув лапы, Джой. Он показался дряхлым настолько, что я принял бы егоза скомканный мешок из старой дерюги, потерявший цвет и форму.

Завидев меня, старый пес слабо шевельнул хвостом. На морде,по-старчески особенно выразительной, появилось что-то вроде слабой виноватойулыбки. Глаза были выцветшие от старости, блеклые, полуслепые. Он и узнал меняскорее всего по запаху, хотя вряд ли его нос чувствовал хоть вполовину так, какраньше.

Я присел на корточки, осторожно погладил по лобастой голове.Он лизнул пальцы, для этого ему пришлось шевельнуть головой, я слышал, какзаскрипели шейные позвонки. Он не дернулся, но в собачьих глазах от боливыступили слезы, побежали по морде.

Кто-то сказал однажды, что нет ничего более трогательного,чем больное животное: оно переносит страдания с такой тихой и грустнойпокорностью, но больное животное еще можно вылечить, но не Джоя…

В груди у меня стиснулось, я почувствовал, что внезапнозащипало и в моих глазах. Бережно погладил, прижимая ему голову, не даваяшевелиться, он все порывался лизать мне ладонь. В его торопливых движенияхбыли стыд и просьба извинить, что не вскочил от счастья, что так ослабел. Ясказал с ласковой мужской грубоватостью:

– Лежи-лежи! Мы любим тебя и таким, лежачим.

Сзади тяжело зашаркало. Я спросил, не поворачивая головы:

– Машину не вызывал?

– Нет… – донесся из-за спины такой старый ивиноватый голос отца, словно говорил сам Джой. – Я думал… Ты приедешь…

Я кивнул, обнял его за плечи, такие исхудавшие, костлявые.

– Я займусь. Ты побудь с ним.

Уходя в другую комнату, к телефону, видел, как отецопустился на колени возле пса, взял его лапу в ладони и застыл так, скорбный,плечи вздрагивали, а голова опустилась на грудь.

Я поспешно отвернулся, не хотелось видеть отца плачущим, сели поставил телефон на колени. Пришлось сперва позвонить в справочную, там далителефон ветеринарной службы, лишь тогда я, переговорив, позвонил в службутакси.

Отец сидел на полу, я подумал, что ему будет так же тяжелоподниматься, старческие кости гнутся трудно, не только собачьи, суставывысохли. Джой лежал неподвижно, на морде было спокойствие, но слезы еще текли.

Я присел, погладил по дряблой облезлой голове. В груди быластранная печаль, хотя на коврике лежала всего лишь умирающая собака. Пальцычувствовали теплую плоть, уже одряхлевшую, но еще живую, что способнавоспринимать тепло, холод, и хоть в страдании, но ощущать жизнь.

– Пора, – сказал я со вздохом. – Им ехатьминут сорок. Пока выберемся, минут пять-десять, а там лучше посидим насолнышке. Пусть в последний раз погреется.

– Пусть, – торопливо согласился отец.

Он принес коробочку с таблетками. Я завернул сразу три вмясной фарш, раскрыл Джою беззубую пасть, затолкал в самую глотку. Видно было,как после долгого усилия по горлу прошел комок.

– Это на три часа, – сказал отец тихо. –Потом начнет отходить, боль вернется еще злее…

– У него не будет этих трех часов, – успокоил я,отец, однако, съежился, словно я его ударил, потащился, тяжело шаркая, квходной двери. Я крикнул вдогонку: – Я возьму этот коврик, хорошо?

– Обязательно, – донесся его прерывающийся слезамиголос, – обязательно…

Я выждал, пока таблетки приглушат боль, осторожно подвелруки под коврик. Пальцы ощутили теплую тяжесть старого тела.

– Потерпи, – сказал я Джою одними губами. –Скоро эта боль оставит тебя. Мы тебя очень любим…

Он казался совсем легким, я еще помнил эту горячую тяжесть,налитую силой, когда я хватал Джоя на руки, а он настолько отчаянно вырывался,что я поспешно опускал его на пол. Теперь лежит в моих руках покорно, толькосмотрит так виновато, что сердце щемит все сильнее и сильнее. Даже пошевелиллапой, объясняя, что он еще может идти сам, что не надо с ним так утруждаться…

Отец ждал возле двери. Распахнул, я понес по коридору клифту, а он торопливо гремел ключами, не мог попасть в замочную скважину, всеспешил обогнать и вызвать лифт.

Я сумел выставить палец, ткнул в черную кнопку. Заурчало,загремели цепи, скрытые механизмы вздохнули и начали неспешно двигаться,скрипеть, шебаршиться, просыпаясь и потягиваясь, и только после долгой паузыскрип и скрежеты неспешно начали приближаться. В щелочке далеко внизу блеснулсвет, начал нарастать, словно там из глубокого колодца поднималось странноеэлектрическое солнце. Приблизился. Его заслонило нечто темное, и дверираспахнулись.

Отец пропустил меня вперед, на ощупь нажал нужную кнопку, неотрывая любящих глаз от пса. Двери захлопнулись, мы проехали пару этажей, затемлифт приостановился, двери пошли в стороны. На площадке стоял мужик с толстымвеселым пуделем на поводке. Пудель радостно бросился в лифт, мужик тоже шагнул,но, увидев пса на моих руках, переменился в лице:

– Это… уже?

Я кивнул. Судорога сжала мне горло, а отец тоже не ответил,только опустил голову. Сосед попятился, рванул своего веселого и лохматого так,что едва не оторвал голову.

– Вы поезжайте, поезжайте!.. Мы поедем другим.

Двери захлопнулись, лифт устремился вниз. Все собачникидома, да и окрестных домов, знают друг друга, знают, у кого собака еще щенок, ау кого уже престарелая, к таким не подпускают своих резвых, чтобы не толкнули,не повалили. Все оберегают своих собак больше, чем себя, и к собакам соседейотносятся тоже лучше, чем к самим соседям.

Двор был залит солнцем, воздух свеж, несмотря на жару. Возлекрыльца прогревалась под солнечными лучами широкая деревянная скамья. Обычно наней старухи сидят впятером-вшестером, перемывают кости проходящим, сейчаспусто, я осторожно сел, опустил Джоя себе на колени. Отец присел рядом, всевремя то гладил старого пса по голове, то трогал лапы, не находил места.