Ничего святого - Александр Зорич

Она вытащила из своего костюма приборную панель, при помощи которой собиралась управлять шаровыми молниями.

– Не жалко?

– Игрушка. Дома таких много.

Ее импровизированная лопатка оказалась на удивление производительной. Мы управились довольно быстро. Правда, могила получилась неглубокой, и ее сразу залило водой.

– Мой синтезатор тоже можно похоронить, – некстати брякнула она.

– У меня нет настроения для шуток.

– Ты не понял. Нам теперь нечего есть. А тебе скоро станет нечем дышать.

– Боже мой…

Мне на мгновение показалось, что вот, вот она, ирония судьбы! Байонс все-таки убил меня, полковника-предателя, хотя вовсе и не так, как рассчитывал. Что ж, то-то его душа посмеется.

И тут же, подумав о Байонсе, я осознал, что его останки – это не только тело, но еще и скафандр!

А в скафандр встроен фильтр, который способен жрать местную углекислоту хоть целую неделю, выдавая вполне сносный воздух – правда, почти без азота, но кому он нужен?..

При первом, поверхностном осмотре я обратил внимание только на то, что скафандр Байонса располосован осколками. Мой сержант, судя по всему, успел надеть кольцо-катализатор, будучи уже тяжело ранен. (Применительно к активанту корректнее сказать – поврежден.)

К счастью, его фильтр в отличие от моего оказался цел и невредим.

– Вот эта штука поможет мне дышать, – сказал я Ресту-Влайе.

– Судьба тебя любит.

– Тебя тоже.

Я имел в виду, что выстоять против активанта – это нечто большее, чем везение.

Поняла она меня или нет – не знаю.

Когда мы похоронили Байонса, Ресту-Влайя прикоснулась к моему локтю и сказала:

– Я все проверила. Ты был прав. Твой солдат действительно имел возможность убить меня.

– Стал бы я врать.

– Выходит, ты спас мне жизнь. Зачем?

– Это невозможно объяснить. Единственное, что могу тебе сказать, – не от большой любви к тойлангам.

– Хорошо. Давай отдохнем четырнадцать тиков и пойдем дальше.

– Годится.

Не глядя под ноги (везде были лужи, выбирать не приходилось), я лег на спину и сладко потянулся. Ресту-Влайя последовала моему примеру.

Я лежал сперва с открытыми глазами, потом прикрыл их, потом начал впадать в блаженную дремоту. Но полноценно отдохнуть Ресту-Влайя мне не дала.

– Хочу спросить, – сказала она.

– Изволь.

Я приподнялся на локте.

– Что это такое?

Она похлопала себя по поясу. Там в числе прочих трофеев висел мой инъектор.

Все военные знают наизусть правила поведения в плену у инопланетян. Разрешается назвать свое имя, пол, биографические и биологические данные (например: дышу кислородом, питаюсь молоком). Разрешается говорить на общие темы, выставляющие Сверхчеловечество миролюбивой и толерантной расой. Все, что касается вооруженных сил, – секретно. Технология – секретна. И еще: история человечества до двадцать второго века – секретна.

Вопрос Ресту-Влайи насчет инъектора был явно технологическим. Отвечать на него я вроде бы не имел права.

Ну а с другой стороны – невежливо отказываться от беседы. Невежду тойланг и пристрелить может.

– Это устройство предназначено для того, чтобы вводить в кровь различные химические препараты, – ответил я.

– Целебные?

– Да… Целебные.

– Чувствую, ты говоришь неправду. – С этими словами Ресту-Влайя сняла инъектор с пояса и взвесила его на своей шестипалой ладони.

– Ты проницательна. Я сказал неправду.

В разговоре с тойлангами главное – всегда признавать свои ошибки. И побольше лести!

– Скажи правду.

«Подумаешь инъектор! Да это любому тойлангскому эксперту по землянам известно! Никакой тайны не выдам, если объясню», – решил я.

– При помощи этого устройства я потребляю новостные пилюли. Новостные пилюли – это…

Я объяснил.

Ресту-Влайя задумчиво хрюкнула. У тойлангов две обонятельные ноздри расположены там же, где у человека, а еще две ноздри – атавистические – на затылке. Они служат для охлаждения мозга. Ими-то задумавшийся тойланг и похрюкивает.

– Неясно. По-моему, снова уклоняешься от правды. Как молекулы могут превращаться в мысли?

– Не в мысли, – дурочка – прибавил я про себя, – а в образы! Точнее даже так: импульсы, которые идут по нервам от органов чувств…

Я говорил довольно долго – насколько мне хватило познаний в биохимии и тойлангском языке.

– Теперь ты говоришь правду, – признала Ресту-Влайя и, подумав еще немного, добавила: – А не лучше было бы прочесть книгу, вместо того чтобы вводить себе в кровь такой опасный препарат?

– Книгу надо еще написать, а пилюли наша техника синтезирует автоматически. В книге не будет ничего, кроме текста, а в пилюлях есть звук, зрительные образы, осязание, обоняние…

– Это все не к добру.

– Почему?

– Вредно подменять естественную правду, поступающую от органов чувств, искусственной ложью.

«Ну разве что с философской точки зрения», – подумал я, начиная скучать. Но, изображая заинтересованность, ответил:

– Пойми, это всего лишь способ быстрого получения информации, которую другими путями пришлось бы воспринимать в сорок, а иногда и в сто раз дольше. Я уже сказал, что информационные гипервирусы сохраняются в крови совсем недолго. В ваших временных единицах – пять—восемь тиков.

– А если бы гипервирусы в вашей крови сохранялись долго?

– Это невозможно. Насколько я знаю биохимию…

– И все-таки ответь: если бы сохранялись долго? Четыреста сорок тиков? Или сорок тысяч четыреста тиков?

– Тогда… тогда, в зависимости от конкретной информационной программы, вписанной в гипервирусы…

Я попытался представить себе – каково это: пробыть сутки, а то и неделю в психопространстве новостной пилюли. Картинки получались жутковатые.

– Что? Что будет тогда? – не унималась Ресту-Влайя.

– Не знаю, – сдался я. – Человек будет жить в иллюзорном мире. В то время как его тело будет покоиться без движения. Когда начнется истощение организма, возможно, сработают какие-то экстренные аварийные механизмы. Допускаю, что базовые инстинкты победят, и тело человека вслепую, на ощупь, отправится попить водички – чтобы не умереть от обезвоживания. В то время как его сознание будет по-прежнему переживать синтезированную программу. Возможны и другие варианты. Я не специалист, ответить тебе исчерпывающим образом не могу.